У индивидуальной палаты-апартаментов под номером 801 на белом стуле, растопырив ноги, сидел толстомордый охранник в белом халате поверх кожи. Тухлым взглядом оценив Константина, он спросил гундосо:
— Чего надо?
— Не чего, а кого. Бориса Гуткина.
— Зачем?
— Не твоего ума дело, — взвился Константин. — Иди и доложи.
Охранник, гипнотизируя, секунд пять смотрел на Константина. Ларцев поторопил его:
— Действуй, действуй, Бен.
— Я — не Бен, я — Сема! — горестно и миролюбиво заговорил вдруг охранник, встал со стула, истово перекрестился.
Константин в знак примирения похлопал чувствительного Сему по бицепсу и напомнил:
— Иди и доложи.
Обе руки бывшего футбольного администратора, а ныне продюсера были на растяжке. Борис Гуткин находился в позе человека, делающего одно из упражнений утренней зарядки — в положении лежа дотянуться ладонями до пальцев ног. Не дотянулся — замер на полпути.
— Со счастливым спасением тебя, Боб, — поздравил Ларцев. — Вызвонил меня на предмет?
— Охохохо, — пожаловался Гуткин. — Здравствуй, Лара. Присаживайся. Выпить хочешь?
— С чего бы это? — удивился Константин.
— Ни с чего, а за что. За мое счастливое спасение.
— Рано, — твердо сказал Константин, устраиваясь в кресле.
— Что — рано? — испуганно спросил Гуткин. — Считаешь, меня еще доставать будут?
— Рано сейчас. Двенадцать часов. А я раньше пяти не принимаю.
— Так бы и говорил! — разозлился Гуткин.
— Зачем позвал?
— Есть, есть Бог! — в который раз восторженно осознал божье присутствие Гуткин. Счастьем для него было, повторяя и повторяя, рассказывать, как Бог его спас. — Ты представляешь, когда мы подняли и понесли гроб, я вдруг почувствовал, что у меня расшнуровался левый ботинок. И не отойдешь — неудобно ведь, не качнешься — гроб на плече, так и тащился до могилы, боясь наступить на шнурок. Умучился- страсть. Как только гроб поставили, я сразу — за спину Бена и нагнулся, чтобы незаметно шнурки завязать.
— Повезло, — согласился с ним Константин.