А вот и тишина. Разрывая эту тишину, Анна сказала низким-низким голосом:
— Спасибо, любимые мои.
— И мы тебя любим, Нюшка, — признался патриарх, подошел и через стойку звучно расцеловал ее в обе щеки. С делами было покончено, и Анна объявила о втором отделении:
— А теперь выпить и закусить! Трех бабенок пошустрее мне в помощь!
Желающие мигом нашлись. Этот дом был приспособлен именно для таких сборищ. Мужчины отделили от стены низкую панель, которая превратилась в длинный-длинный и высокий — точно под стойку — стол, который тотчас протянулся через всю громадную комнату от бара до дальней стены.
Женщины таскали из кухни блюда с разнообразными маленькими бутербродами, салатницы с салатом, плошечки с оливками, солеными супермелкими огурчиками, с маринованным чесноком, с солеными орешками. Все это заранее заготовили добровольные кухарки из неистовых почитательниц таланта хозяйки дома.
Отдельные мужички-добровольцы тоже были при деле: из шкафов бара извлекали соответствующие емкости и вместилища напитков, равномерно расставляя их на бесконечном, как дальняя дорога, столе.
От некоторых семейств, легкомысленно прибывших без шоферов, пили делегаты (чаще, естественно, мужья), предусмотрительные же навалились на халявку полным составом. Сначала выпили, понятное дело, за хозяйку, потом за то, чтобы всем им было хорошо, затем за то, чтобы всем их врагам было очень плохо. После этого пили бессистемно и вразбивку.
Даша, по малости отметившаяся на тостах, тихо предложила Константину:
— Отвези меня домой, Костя, устала я.
Он согласно кивнул, и они стали по возможности незаметно перемещаться вдоль стола к выходу. И все бы удалось, если бы не всевидящая ветеранша Ритуля. Когда они были уже у двери, она на своем характерном, известном всем лет двадцать взвизге сообщила:
— Нюрка, Дашка в отвал намылилась!
— Эй, эй, куда?! — грозно-весело осведомилась разогревшаяся уже Анна.
— Домой, — тоненьким голосом сообщила Даша.
— У нас по-английски не принято, — объявила Анна, но вдруг сменила гнев на милость: — Сейчас провожу.
— Стоит ли? — учтиво возразил Константин, но Анна уже шла к дверям. Подошла негромко и совершенно трезво спросила:
— А теперь, не при всех, может быть, скажешь мне что-нибудь, Дарья?
— Ну нечего, нечего мне сказать! — отчаянно почти прорыдала Дарья."
"— Тогда вали, — презрительно разрешила ей Анна, а Константина похвалила: — Ты мне понравился, футболист. Хорошо слушаешь и хорошо молчишь.