— Насколько я понимаю, в этой шайке — непримиримая, мягко говоря, конкуренция. Как его впустили к себе ваши очаровательно зубастые гиены?
— На них, я думаю, сильно надавили со всех сторон.
— Понятно. Ну а сам он какой? Дурак, умный?
— Умный и подлый дурак, — малопонятно, но ненавистно охарактеризовала бывшего певца светлых идеалов Анна.
— Еще там кто? — на секунду задумался Сырцов. — Да, Гуткин Борис Матвеевич.
— Память у тебя! — удивилась Анна.
— Как помойная яма. Все там, — охотно объяснил про свою память Сырцов.
"— Из футбольных администраторов. Шустрый, по-настоящему деловой, но темный, как Шервудский лес. Осторожен, потому что самокритично не надеется ни на свой вкус, ни на свою интуицию. Раскручивает только тех, кто уже поимел кое-какой успех. Поэтому из всех наиболее терпим и щедр к своим подопечным. Принцип: лучше со многих понемногу, чем с одного очень много. Его стихия — исключительно организационная работа. И не прогадывает: клиенты прут к нему косяком.
— ""А затронешь — спуску не дадим?"" — припомнил боевую песню тридцатых годов Сырцов.
— Неизвестно, потому что остальных устраивает его статус.
— Но, если надо, может не дать спуску? Как ты считаешь?
— Черт его знает.
— Не чувствую твоего личного отношения к этому гражданину.
— У меня оно еще не сложилось, если честно.
— И давно его знаешь?
— Да лет десять, наверное.
— Уже интересно.
Как часто бывает в последние апрельские дни, ни с того ни с сего стало холодно. Анна поежилась:
— Чаю хочу. Хочу чаю с коньяком. И просто коньяку хочу. Замерзла.
— А еще в мехах.
— Какие это меха! Так, жалкая бабья показуха. Вези меня домой, Жора.
Дом был близко. Три поворота, три коротких переулка, и уже хорошо освещенный и ухоженный подъезд, около которого десяток подростков-переростков, в основном женского пола, зябко перемещаясь по периметру освещенного пространства, терпеливо ждали прибытия своего кумира.
Не открывая дверцы, Анна спросила:
— Зайдешь?
— Спасибо, но шибко тороплюсь.
— По нашим делам?
— Спать. Притомился слегка.
— Ну а когда же начнешь работать?
— Я уже начал, хлопотливая ты моя!
* * *
— Виталий, — томно напомнил своему напарнику о его прямых обязанностях Андрей Альбертович. Пригорюнясь, он сидел на дряхлой табуретке у стены кирпичной кладки, от которой несло холодом.