Дарья, не отрывая щеки от мягкого подлокотника кресла, недовольно откликнулась:
— Здравствуй.
Кобрин здороваться не стал. Он заорал. Скорее всего, не в первый раз:
— Костя, может, ты ей скажешь?!
— Что я должен ей сказать?
— Что работать надо, вот что! — продолжал орать продюсер.
— Дарья, работать надо, — тихо серьезно сказал Константин.
— А тебе только бы поиздеваться! — уже не заорал — взревел Михаил Семенович. — Все к черту! Живите как хотите. Но без меня! Без меня! — Он хотел торжественно встать и торжественно удалиться, но табуреточка вывернулась из-под него, и он, чтобы не упасть, на миг встал на четвереньки.
— Поднимаясь и падая! Падая и поднимаясь! Как все великие, Мишаня.
И уже не сдерживаясь, загоготал, как гусь.
— Да пошли вы все! — безадресно послал их Михаил Семенович и, не оборачиваясь, вышел вон. Звонкие его каблуки простучали по ступеням.
— Что не поделили?
— А что делят? — вопросила Дарья, не меняя позы. — Деньги. Он без моего ведома подписал контракты на пять стадионных концертов. — И вдруг, уподобясь продюсеру, тоненько закричала: — А я не хочу петь! И не буду петь! Я его предупреждала, при тебе предупреждала! Теперь пусть сам и выкручивается!
— Совсем не будешь петь?
— Не знаю, ничего я не знаю! Может, и совсем.
"Без грима, без артистической осанки она была просто несчастной женщиной, которую замордовала жизнь-жестянка. Константину было остро жаль ее. Ужасно, до слез, хотелось помочь родному существу. Близкой, как младшей сестренке, любимой по-братски. И вдруг понял: только по-братски. Иллюзия, что все началось сначала, развеялась, как дым на ветру. Он спросил виновато:
— Чем я могу помочь, Даша?
— Ничем, — тихо и убежденно ответила она.
Он повернулся к роялю, открыл крышку и одной рукой ловко сыграл жалобное: ""Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил!"" Развернулся к ней и предложил без надежды:
— Может, водки выпьем?
— Не хочу.
— Но я должен, должен что-то сделать! — завелся-таки Константин.
— Ничего и никому ты не должен, — успокоила его Дарья.
— Не могу же я просто так встать и уехать!
— Можешь. И поезжай, Костя.
Он встал с табуретки, подошел к креслу. Она поднялась навстречу, повернулась к нему правой щекой, которую он и поцеловал.