Сквозь единственное зарешеченное окошко под потолком струился лунный свет, рисуя квадратики на бетонном полу. Пол был светлый — значит, заливали недавно. Дверь была удручающе массивна.
— Я тоже, — согласилась Тереза. Несмотря на порванный костюм и потеки грязи на щеках, достоинство и красота актрисы каким-то образом сохранились. — Я-то надеялась, что вы придете в театр посмотреть на меня, а потом мы вместе поужинаем.
— Был бы рад.
— Посмотреть спектакль или поужинать?
— И то и другое... поужинать, выпить — последнее больше всего.
— Да... — Улыбка скользнула по ее лицу и пропала. — Странно, как быстро и неожиданно все может перемениться.
— Да ну?
Тереза склонила голову к плечу, с любопытством оглядывая своего неудачливого спасителя.
— Вы это так сказали... словно вам уже приходилось терять все.
— Правда? — Вспоминать о Софии не хотелось. Не здесь и не сейчас. В мрачной камере не пахло сыростью — словно алжирская жара выжарила из досок последние капли влаги. — Надо выбираться отсюда.
— Но как?
Встать в комнате было не на что. Единственная койка была привинчена к стене напротив окна. Других предметов меблировки не наблюдалось. Джон снова обернулся к окошку. До потолка было едва девять футов.
— Я вас подсажу, а вы подергайте прутья. Может, один-два поддадутся. Было бы хорошо.
Сложив руки «стременем», он подсадил актрису себе на плечо.
— Они, — разочарованно объявила Тереза, подергав немного за прутья и приглядевшись, — пропущены каждый через три поперечные планки, а те — свинчены вместе.
Должно быть, прежде эти прутья преграждали выход из древней тюрьмы другим заключенным, возможно — рабам арабов-завоевателей или пленникам пиратов, когда-то правивших здешними краями под рукой османского бея.
— Даже не дрогнули? — переспросил Джон с надеждой.
— Нет. Все приржавело.
Джон спустил ее на пол, и оба принялись исследовать дверь, надеясь, что годы оказались к ней неблагосклонны.
Вот тогда агент и услышал слабый, странный звук — словно пробовала доски на зуб мелкая зверушка.