А еще в этом голосе слышались отзвуки взрыва, унесшего жизнь ее отца. Взрыва, оставившего ее в душевном оцепенении, в провале между безоблачным прошлым и жутким настоящим.
— Вам тяжелей, — промолвил он, заметив в ее глазах боль. — У Марти, по крайней мере, есть хороший шанс выкарабкаться.
— Да. — Тереза чуть заметно кивнула. — Пожалуй.
— Ваш отец ничего не говорил о том, что кто-то может желать ему смерти? Или кто-то хочет похитить его работу?
— Нет. Я уже говорила, доктор, мы виделись нечасто, но в последний год это происходило особенно редко.
— Вы знаете, над чем он работал?
— Да, над ДНК-компьютером. Все об этом знали. Он ненавидел тайны. Всегда говорил, что в науке нет места бессмысленному эгоизму.
— Я слышал, что за последний год он изменил свое мнение. Вы не догадываетесь о причинах этого?
— Нет. — Это было сказано без колебаний.
— Новые друзья? Женщины? Коллеги-завистники? Нужда?
Тереза едва не улыбнулась.
— Женщины? Едва ли.
Смит готов был ей поверить. Нечто подобное можно было услышать о большинстве ведущих ученых; особенно часто звучало слово «работеголик». Завистников среди них тоже попадалось немного — для этого они слишком самолюбивы. Вот конкуренция в научной среде была необыкновенно жестокой, и мало что могло так порадовать ученого, как ошибки, фальстарты и неудачи коллег. Но если тот же коллега придет в научной гонке первым к финишу, ученый скорее поаплодирует удачливому сопернику — и вернется к работе, чтобы развить его успех.
— Когда вы с ним говорили в последний раз, — спросил Джон, — он не намекал, что близок к успеху? Может быть, уже создал рабочую модель?
Тереза покачала головой; черные кудри заскользили по плечам.
— Нет. Я бы запомнила.
— А ваша интуиция? Вы говорите, что были с отцом близки...
Тереза задумалась — достаточно надолго, чтобы бросить нервный взгляд на часы.
— Когда мы с ним в последний раз обедали, у него было до странного...