– Ежели ныне совладаю с Фридрихом, кровавый пир разом кончится и век меня Россия благодарить станет. Ну, а ежели опозорен буду… Нет, господи: лучше сразу – ядром меня, чтобы не мучился!
Кунерсдорф
Уже пахло порохом над Кунерсдорфом, когда Лаудон спросил Салтыкова:
– О чем думает сейчас генерал-аншеф?
– Думать поздно. Сейчас кровью станем расплачиваться за все, что не продумали ранее, на покое…
Они поднялись на пригорок, им подали зрительные трубы.
– Любопытно, чем откроет сегодня Фридрих сражение?
– Как всегда, – зевнул Салтыков, – «косой атакой».
– Почему вы так решили, генерал?
– Это не я так решил, это Фридрих так решает… Я свою жену однажды спрашивал: «Чего ты в одном и том же платье шляешься, коли другие в гардеробе, ненадеваны, пылятся?» А она мне ответила: «Прости, батюшка, стара стала, глупа стала…»
Лаудон вряд ли понял его, и Салтыков пояснил далее:
– Фридрих… он тоже, как старуха скупая: одно платьишко надел, так и носит его, не снимая… Пооборвался уже господин!
Но Фридрих сегодня не спешил открывать битву.
– Господа, я выяснил неприятную новость: нам не придется нападать на русских с тыла.
Сейчас короля смущали сбивчивые сведения о глубоком ретраншементе, связующем русские фланги. Салтыков – через этот ретраншемент – мог перебрасывать свои войска с фланга на фланг. Фридрих же позволить себе такой роскоши никак не мог.
Около девяти часов утра король сказал, морщась:
– Ладно. Начинать можно только одним способом – начать!"
"Прусская артиллерия взяла под обстрел высоту Мюльберг, занятую войсками князя Александра Михайловича Голицына. Прошло в гуле пальбы еще два томительных часа… Король вел себя как-то странно: он словно не мог решиться на атаку. Лишь ближе к полдню рука Фридриха резко взметнулась кверху.
– Честь и слава! – заверещал он пронзительно.