В руке кавалера осталась табакерка с портретом и вензелем императрицы. На миниатюре она была еще молодой, с курносым носом, в кудряшках, грудь наполовину обнажена, она… уже не такая!
К де Еону подошел грустный Иван Иванович Шувалов:
– Государыня наша плоха… Зря! Зря вы, кавалер, отказались от русской службы. Мы бы сжились. Подумайте, еще не поздно!
Благодаря маститого Пуассонье за медицинский «диплом», де Еон спросил медика о здоровье русской императрицы.
– Ни одна женщина, – ответил врач, – не ведет себя так бестолково в этот кризисный для любой женщины период.
Так сказала медицина, а панихиду могли отслужить пушки и дипломатия. Но уже совсем в ином направлении – под руководством голштинского выродка.
"– Молодость кончилась, – сказала она, вытерев слезы…
Обремененный кладью, де Еон поскакал на родину.
Отшумели русские леса, промелькнула чистенькая Митава, в дубовом лесу запели ночью рога. Дымно чадя, горели во мраке смоляные факелы. Разбив бивуак в дубраве, близ тракта стоял обоз с траурными дрогами. Полно было в лесу слуг, конюхов, лекарей.
Де Еон вылез из коляски. На пригорке стоял раскрытый гроб, и в нем, перевязанный коленкором, обложенный подушками со льдом, лежал мертвый русский посол. Сквозь толстый слой парафина едва угадывалось его лицо, покойное и величавое. Старый дипломат возвращался в свое отечество, до конца исполнив долг свой на чужбине.
Было что-то очень печальное в этой обреченности жить вдали от родины и оставаться ей постоянно верным. А родина… какая она? Постепенно уже все забывалось.
– Дальше! – сказал де Еон и впрыгнул в коляску.
Жалкая кампания
Салтыков был человеком честным; когда Конференция стала бранить его за вражду с австрийцами, фельдмаршал заявил прямо:
– Русским на Руси доверия мало. У нас командиру лучше из чужестранцев быть.