– Подберите цвета невинности, – уныло отвечал де Еон…
Но продолжал ходить в мундире, и Вержен снова вызвал его:
– Итак, вы не исполнили приказа короля?
На глазах де Еона вдруг появились слезы:
– Что было позволительно за границей, того нельзя делать на родине. Не забывайте, граф, что у меня в Тоннере еще живет старая мать. Можно издеваться надо мною… Но зачем же издеваться над чувством матери, превращая сына ее в дочь!
– Тогда, – заявил Вержен, – вас ждет неприятная дорога…
В окружении солдат де Еона усадили в коляску, наглухо закрыли стекла ширмами и повезли по ночной дороге.
– Сен-Сирская обитель… Вылезай! – сказали жандармы.
Что делал там, среди монахинь, кавалер де Еон – мне неизвестно. Но до нас дошел оттуда его гневный голос.
– Английский суд вовлек меня в секту девственниц! Версаль же заставил меня сменить платье, дом, мнения, язык, лицо, волосы, моду, тон и манеры! И все это – исключительно по воле короля! Теперь у меня ничего не осталось в запасе, кроме девственности, публично заверенной судьями Лондона.
Так говорил, так писал, так издевался де Еон…
* * *Решив, что смирение кавалерши уже достигнуто, Версаль милостиво забрал его в свои апартаменты.
Не как-нибудь забрал – на дрессировку!
По рисункам самой королевы Марии-Антуанетты был сооружен наряд, какого хватило бы и на четырех фрейлин.
По приказу свыше де Еона поселили в семействе опытного царедворца Женэ, в одном из предместий Версаля – в Малом Монтреле. Дочь этого Женэ (а именно – известная госпожа Кампан) оставила позже «Мемуары», в которых много рассказывала о жизни де Еона. Много и напутала она, конечно, в своих мемуарах.
Обед ему носили с кухни короля.
– Колени, колени… – зловеще шептали статс-дамы. – Когда вы научитесь делать реверанс, не выкидывая колен?
– Ах, какая милая деревенская непосредственность! – потешалась над де Еоном королева Мария-Антуанетта.