– Ты ведь никогда не мешал мне…
Он смотрел, как его письма корчатся в пламени:
О, сколько жизни было тут,Невозвратимо пережитой!О, сколько горестных минут,Любви и радости убитой…Тютчев (на коленях!) поцеловал край ее платья:
– Прости… Каким мелким и жалким чувствую я себя рядом с тобою. Даже если б ты любила меня еще во много раз меньше, все равно я был бы недостоин даже крупицы твоей любви.
– В том-то и дело, Федор, что я слишком тебя люблю… Прости и ты меня, Федор.
– За что?
– Ах, все равно! За что-нибудь и ты прости…
Грустный, он побрел ночевать к Леле Денисьевой.
Не знаю я, коснется ль благодатьМоей души болезненно-греховной?Удастся ль ей воскреснуть и восстать,Пройдет ли обморок духовный?Леля сидела перед зеркалом, две свечи по бокам освещали ее лицо, он подошел к ней сзади, она не обернулась, продолжая смотреть в глубину, отражавшую печальные глаза обоих.
– Я больше так не могу, – сказала она. – Мои дети носят твою фамилию, а я, всеми презренная, должна помереть Денисьевой…
Тютчев смотрел в зеркало, где горели ее глаза.
В непостижимом этом взоре,Жизнь обнажающем до дна,Такое слышалося горе,Такая страсти глубина!Эта женщина была концом его сложной жизни.
Дышал он, грустный, углубленный,В тени ресниц ее густой.Как наслажденье, утомленныйИ, как страданье, роковой…– Федор, я ведь скоро умру, – сказала Леля, и он увидел, как тонкая змейка крови, словно красный шнурок, обвивает ее подбородок…"
"Тютчев послал лакея за врачом, всю ночь колол лед, не отходил от постели.
Навестив министра, Тютчев спросил – нет ли отзыва императора на его записку о засилии цензурного ведомства?
– Я буду говорить с государем, – ответил князь.
Горчаков уже дважды спасал от запрещения журнал «Русский вестник», он избавил от ссылки писателя Ивана Аксакова (который, кстати сказать, был женихом дочери Тютчева).