Он привез с собой белую бумагу, много чернил и хочет здесь писать, но я не обращаю на это никакого внимания».
Горчаков ничего не хотел писать! Он нашел случай повидаться с французским послом в Берлине виконтом Гонто-Бироном.
– Помните, – сказал он ему, – что у вас много друзей в России, и Россия людоедству не помощница. Но нас устроит союз с вами в том случае, если Франция не будет беспомощной.
– Благодарю. А как истолковать ваш приезд сюда?
– Как мое личное поражение…
Андраши с подкрашенными губами и помадным румянцем, как стареющая красавица, еще жаждущая «разбития сердец», буквально по пятам ходил за Горчаковым, говоря, что Австрия не питает никаких вожделений к Балканам, а это значило, что он, сукин сын, туда полезет.
– Решено! В следующую весну Петербург навестит мой дядя с Бисмарком и Мольтке… А каковы ваши впечатления?
– Из этой незабвенной встречи я, государь, выношу огромные нравственные последствия, – сказал канцлер.
Царь не понял иронии. Горчакову казалось, что он сильно поглупел. Впрочем, царь много пил. А когда едешь в Каноссу, надо не пьянствовать, а посыпать главу золой и пеплом.
Жаловаться в этом царском эшелоне было некому.
* * *– Это ужасно! – жаловался он Тютчеву. – Я чувствовал себя так, словно меня раздели, обмазали дегтем, вываляли в пуху и перьях, а потом, посадив на шест, пронесли через весь город. При этом я вспоминаю, что с одним американским оратором именно так и поступили.
Тютчев отлично разбирался в тонкостях политики:"
"– Бисмарк боится «коалиции Кауница», какая была в Семилетней войне, когда наша армия била Фридриха Великого. Но Священный союз в прежнем меттерниховском составе особенно вреден России при наличии мощной Германии…
Теперь, писал Тютчев, «во имя Drang nach Osten немцы не прочь упрятать Россию за Урал.
Спасенья нет в насильи и во лжи,Как ни орудуй ими смело,Для человеческой души,Для человеческого тела.