И он очень не любил напоминаний о силе британского флота:
– Каракумов броненосцами не завоевать.
Недоступным оставалось Хивинское ханство! Безводные пустыни, страшная жара летом и морозы зимою берегли хищников-ханов, столетьями живших трудом невольников. Дипломатия, даже изощренная, тут не помогала. В ответ на протесты Горчакова хан высылал на Орский тракт новые орды разбойников, и в гаремах Хивы появлялись русские женщины, казачат оренбургских станиц безжалостно скопили для роли евнухов, пленным солдатам выкалывали глаза, впрягали, как волов, в плуги.
1873 год – год памятный: ранней весной по зыбучим барханам, которые перемещались, как волны неспокойного моря, тронулись колонны солдат. Орудия застревали в песке по самые оси, верблюды влачили станки для запуска боевых ракет, залпы которых убийственны для вражеской конницы. Редко-редко в пустыне встретится зловещий мавзолей какого-либо восточного сатрапа, еще реже – колодцы, в которых едва зачерпнешь ведерко тухлой воды. Особые «водяные» команды отходили назад, наполняли водою всю посуду, какая имелась, и снова нагоняли колонны.
– Ракетами – по коннице, артиллерия – по воротам!
Самое удивительное, что простонародье Хивы встретило русских как освободителей от ханской сатрапии.
Горчаков снова посетил Тютчева:
– Сегодня, кажется, первый теплый день. Последние годы я по-стариковски начинаю отогреваться лишь в конце мая… Ну, дорогой мой Федор Иваныч, как вы себя чувствуете?
– Это неважно. Важно другое – что с Хивою?"
"– Марш закончен, – ответил Горчаков.
– Теперь я умру спокойно…
Он умирал в страшном беспокойстве за все на свете – за дела Франции, за свои стихи, за судьбу солдат, на которых уже ложилась исполинская тень Гималайского хребта.
От чувства затаенной злостиНа обновляющийся мир,Где новые садятся гостиЗа уготованный им пир…Его навестил зять Аксаков, приехавший из Москвы.