Задремывая, канцлер вдруг увидел себя маленьким на руках своей бабушки Анны Ивановны, урожденной дворянки Пещуровой; они едут на бричке средь заливных лугов родимой Псковщины (кажется, в захудалое Лямоново, что лежит по соседству с пушкинским Михайловским), и ему, мальчику, так приятно доброе тепло, исходящее от большого и рыхлого тела бабушки, так забавно видеть машущие хвосты лошадей и порхание бабочек над ромашковыми полянами…
Молодой секретарь Бобриков прервал чтение:
– Не утомил ли я вашу светлость своим докладом?"
"– Да нет, вы не утомили меня.
Пришло время отвесить Горчакову последний земной поклон. Мы, читатель, расстаемся с ним в поезде, который на полных парах спешит в румынский Бухарест.
Поглядывая в окно, где так часто менялись картины пейзажей, канцлер сказал:
– Ах, как мы несемся! Я ведь еще застал то блаженное время, когда дилижанс от Страсбурга до Парижа тащился двенадцать дней, за что с меня в конторе Турн-и-Таксисов содрали целых сто франков, а от Берлина до Кенигсберга, помню, ехал четверо суток и с наступлением сумерек задыхался от нестерпимой юношеской тоски. Мне так хотелось любви. И чтобы я любил тоже… О боже, как давно это было!
Канцлер ехал на войну.
– Я уже был повивальной бабкой при рождении дитяти – Румынии, теперь, чую, предстоит в громе пушек принять роды нового государства, которое вечно будет благодарно России…
Он имел в виду Болгарию!
Начиналась война. Война подлинно народная и священная. Русский человек оставлял пашеское орало и брался за меч, дабы встать на защиту угнетенных… Горчаков (пусть это не покажется странным) был против этой войны.