Он весь был сплошной укор. Его мармеладные глазки привычно засахарились слезой.
– Что ты здесь забыл? – спросил Меф.
– Я просто пришел навестить! Вот, принес цветы!
Ромасюсик стал шарить взглядом по полу и действительно нашарил куцый букетик гвоздик.
– Это разве цветы? Это отмазка. Гвоздики дарят стареньким бабушкам и учителям мужского пола, которым жаба душит подарить бутылку, – сказал Меф.
Решив, что Меф уже не сердится, раз так длинно рассуждает, Ромасюсик позволил себе хихикнуть. Оказалось, преждевременно.
– Тебе нужны были ее крылья и флейта? И ночью ты звонил, чтобы вынюхать, где они? – спросил он с угрозой."
"Чтобы Ромасюсику лучше вспоминалось, он взглядом поднял тяжелое кресло и задумчиво покачивал им в воздухе. Ромасюсик умел соображать быстро. Если он признается, у него будут неприятности, но будут потом. Кресло же есть уже сейчас.
– Меня послали! Понимаешь? – прокудахтал Ромасюсик.
– Брутально! – сказал Меф. – И кто же тебя послал, углевод ты наш ходячий?
Знакомое слово заставило Ромасюсика съежиться. Он сидел на полу и размазывал по лицу сахарные слезы. Щеки и подбородок желейно дрожали. У головы Ромасюсика заинтересованно вертелись две осы.
– Я, кажется, знаю ответ, – сказал Буслаев. – Ладно, вали! И цветочки не забудь!
Ромасюсик не стал дожидаться повторного приглашения. Он схватил гвоздики и с необычной резвостью прошмыгнул к двери.
– Ты все равно сдохнешь! – крикнул Ромасюсик, просунув в дверь голову.
Кресло врезалось в дверь, заставив Ромасюсика отступить и с кегельным звуком скатиться по лестнице. Меф пожалел, что вспылил слишком рано, не дав шоколадному юноше высказаться до конца.
«Новый наследник? Это еще кто?» – подумал Меф.
Он не был напуган, однако угрозой пренебрегать не стоило. Буслаев достал меч и озабоченно оглядел лезвие.
Дарх наблюдал за ним. Он вновь обрел тяжесть и неторопливо покачивался на цепи. Мефодий, которому все эти дни казалось, что дарх ослабел, испытал острое разочарование.
Меф спустился в приемную. Первым и единственным, кого он встретил, был Чимоданов, с трубным звуком сморкавшийся в портьеры шестнадцатого века.