Обычно доставалось всем моим друзьям и знакомым, но они знали и понимали, что это всего лишь шутка или тонкая шпилька, а вот городской мажорчик принимает каждое сказанное моим папой слово за чистую монету.
– Привет, Гу́ся! – поприветствовали, наконец, меня и отвлеклись от иномарки, когда я закинула к ним в кузов свой рюкзак.
– Привет, – ответила им и схватилась за протянутые мне руки парней, которые помогли перебраться через высокий борт машины.
– А это кто? – очень громко и не очень вежливо спросила Ленка, кивнув в сторону хмурого Рамиля.
– Нет, – ответила твёрдо, не оставив явно заинтересовавшейся мажором девушке возможности позубоскалить.
– А тебе-то что, Ленка? – спросил её Витя, который, знаю точно, давно был в нее безответно влюблён.
– Да так… – протянула девушка кокетливо и уставилась прямо на Рамиля, накручивая на палец медную прядь волос. – …жениха себе давно ищу, да чтобы на красивой дорогой машине был…
– У тебя от женихов «невеста-то» проветриваться успевает? – громко съязвил сидящий рядом со мной Лёха, который был ее одноклассником.
В кузове все громко рассмеялись.
Я тоже не смогла сдержать улыбку, зная, как и все, Ленкину натуру.
– А он немой, что ли? – не оставляла она попыток доколупаться до мажора.
– Не твой, – буркнул тот, наконец, и мазнул по ней взглядом, в котором четко читалось отвращение.
– Ну, прыгай, – позвал его Лёха. – Нам лишние руки не помешают.
– Лёх, ну ты чё?! – нарочито возмутился папа.
– Хотите сказать, что мне слабо сухую траву в кузов покидать? – огрызнулся парень, грозно посмотрев на моего отца.
– Не слабо, что ли? – спросил папа и только сейчас по его ехидной ухмылке я поняла, что он специально подначивает парня.
Вот только зачем? Что ему это даст, если его даже на поле не будет, чтобы лично видеть, как городской изнеженный цветок будет страдать под солнцепеком? В чем прикол?
– Не слабо, – с вызовом ответил Рамиль, удерживая бои взглядов с моим отцом.
– Ну, так прыгай в кузов. Любой дурак может с бравадой языком во рту слюни пенить. Ты делом покажи, что у твоих слов есть вес.
– Папа, – произнесла я с нажимом, намекая ему, что пора бы уже остановиться.
– А я-то что? – состроил он невинную рожицу. – Рамилька сам сказал, что сухой травы не боится. За язык его никто не тянул.