Они сидели вчетвером в тесной рубке «Ла Тортуги», касаясь коленями. До рассвета оставалось всего ничего.
– А потом? – пожал плечами Дюфре. – Лорд не успокоится. Обязательно пригонит сюда ораву ныряльщиков, месяц будет шарить по дну...
– Ну и что? – сказал Мазур. – Все равно ни нас, ни аппарата там уже не будет.
– Я, кажется, понимаю, – кивнул Родригес. – В самом деле, получается как-то нехорошо: целых семеро аквалангистов таинственным образом исчезли. Никаких следов, конечно, но останутся наши пожитки с кучей отпечатков пальцев, наши кораблики.
– Вот именно, – сказал Дюфре. – Вы замечательно улавливаете мою мысль. Следов вроде бы нет, но мелких следочков – множество... Нехорошо, право. Нужно зачистить.
Без малейшего промедления Родригес озабоченно сказал:
– Но ведь это означает, что вас придется из игры выводить...
– Лучше уж так... Ничего не поделаешь.
– Ага! – встрепенулся Родригес. – У меня с собой богатая, весьма богатая аптечка. Все три корабля могут вообще пропасть бесследно – такое никого не удивит, мало ли судов пропадают без вести? И не таких скорлупок.
Мазур, в совершеннейшей сумятице эмоций и чувств, сначала почувствовал к нему дикую, неудержимую ненависть. Но потом ему в голову пришла нехитрая мысль: он просто-напросто посмотрел на себя со стороны. Какая тут может быть ненависть?
Он чувствовал себя выгоревшим внутри. Он хотел, чтобы не случилось ничего из того, что обсуждалось спокойным, деловым тоном, все в нем кричало от боли при одной мысли о таком исходе – но он был в рядах.
– Суденышко с мертвым экипажем... – протянул Дюфре. – В самом деле, попахивает Бермудским треугольником.
– У нас нет прямого приказа на такой финал, – сказал Мазур, по-прежнему чувствуя внутри одну только пустоту.
– У нас есть право решать на месте, руководствуясь целесообразностью, – отрезал Дюфре.
– А тот, кто делал снимки? – вспомнил Мазур. – Мы же таким путем не устраним всех...
– Но подавляющее большинство нежелательных свидетелей, – сказал Дюфре.