– Знаешь, Джонни, – тем же ровным, бесцветным голосом сказал Тони. – Я, кажется, сейчас разрыдаюсь от твоего благородства. Нечасто в наши подлые времена встретишь столь благородного и сознательного парня... Ладно, иди к себе, посиди там пока...
«Плохо дело, – подумал Мазур, направляясь к двери. – Кажется, появилась та самая долгожданная определенность. Он со мной держался даже не равнодушно, не брезгливо – он просто-напросто уже не видит во мне живого человека, вот и все, в глазах у него это ясно читается, никакой ошибки.
Вернувшись к себе, он проворно огляделся в поисках хоть чего-то, что можно превратить в импровизированное оружие. Стулья тяжелые, старинные, ножку голыми руками не выломать, никаких столовых ножей и вилок... Будут стрелять? Вряд ли, улица довольно оживленная, а на стволах у них нет глушаков... Придушить захотят, точно, уповая на численное превосходство...
Развязка наступила даже быстрее, чем он предполагал – положительно, Мазур недооценил напора и организаторских способностей Тони.
Старательно состроив испуганную физиономию, он попятился в угол, сгорбился и насквозь испуганным голосом зачастил:
– Ребята, вы что? Эй, парни! Что задумали? Мать вашу так, мы же в одной команде!
Санни с Филом, виновато переглядываясь, тем не менее целеустремленно подступали к нему, словно бравые гусары к горничной. Что до латиноса, то он заходил слева с совершенно непроницаемым лицом – этот, сразу видно, о существовании угрызений совести и порядочности знал лишь теоретически, да и то, надо полагать, не особенно и верил, что существует на свете этакая блажь.
– Санни! Фил! – отчаянно воззвал Мазур. – Вы что задумали?
– Да мы-то ничего... – покаянным тоном отозвался Санни. – Тони, знаешь ли... Если бы все от меня зависело, я бы совершенно по-другому переиграл... Джонни, ты, это... Не ложиться же жмуриком вместо тебя, ты нас пойми...
– Ничего личного, – поддержал Фил.