Но он был так зол, что не мог произнести ни слова.
— По крайне мере насилие было честным. — Голос ее дрожал от гнева. Она сжимала кулаки. — Хуже было, когда они начинали убеждать меня в том, что хотят выдать меня замуж ради меня самой. От этого меня тошнило.
Она поспешила отвернуться и вновь уставилась на волны, чтобы он не увидел, как горели гневом ее глаза. Но он успел увидеть все, что хотел.
— Проклятые щенки, — пробормотал себе по нос Гидеон.
Реакция была неадекватной. Но разве хоть какая-то реакция могла бы считаться адекватной тому, через что ей пришлось пройти?
— В последний день моего пребывания в Уинчестере они впервые решились избить меня по-настоящему, побоями заставив подчиниться.
— Разумеется, вы послали их к черту.
— Да. Но тогда…
Впервые она запнулась и уставилась вниз, на песок под ногами.
— Феликс сказал…
Гидеон почувствовал, что у него свело живот.
— Вам не обязательно говорить мне об этом.
Он сжался от ее взгляда, столько в нем было доверия. Она смотрела на него так, словно верила, что он может свернуть горы. Видит Бог, он все отдал бы за то, чтобы быть тем мужчиной, каким она его считала.
Она покраснела от стыда.
— Феликс сказал, что они опоят меня опием и позволят моему ухажеру лишить меня девственности.
Его желание убить ее сводных братьев поднялось выше, сдавило ему горло.
— Это было безрассудно.
Она судорожно сглотнула и продолжила:
— Я знала, что они меня не убьют. Если я умру, деньги перейдут моей троюродной сестре, старой деве, которая всю жизнь прожила в Италии. Я ни разу с ней не встречалась.
— Они вас заставили?
— Нет. Но Феликс сказал, что они будут насиловать меня по очереди.
Она глубже спрятала руки в складки юбки:
— Хьюберт ударил меня так, что я потеряла сознание. Всего на несколько секунд. Когда я очнулась, они снова принялись меня убеждать подчиниться им. Я не соглашалась, и потому Феликс в гневе выскочил из комнаты, а следом за ним и Хьюберт. Тогда они впервые забыли запереть дверь.