То ли немцы не могли собрать на этом направлении достаточно значимые силы, чтобы остановить сорок вторую и окончательно её уничтожить, то ли им просто было не до неё, но факт оставался фактом: дивизия, даже потеряв семьдесят процентов состава, оставалась боеспособным соединением и продолжала прорываться к своим, выполняя поставленную задачу. Медленно, очень медленно, но она шла вперёд.
Разведрота Латышева, в которую входил и взвод Максима, попала в засаду поздним вечером двадцатого сентября.
Как кур в ощип.
Случилось это в маленьком селе со смешным названием Грипаки.
Как выяснилось очень быстро, крестьянин соврал и соврал намеренно.
Максим почуял неладное, когда рота уже втянулась в село. Почуял, но было поздно. Немцы ударили неожиданно, с флангов, используя хаты в качестве прикрытия.
Пулемётным, автоматным и винтовочным огнём выкосило половину роты.
Латышев был убит на месте.
Максим попытался войти в сврехрежим и… не смог. Организм отказался подчиняться.
— А я предупреждал, — мрачно заметил КИР.
— Отступаем! — во всю силу лёгких закричал Максим и приподнялся над землёй, чтобы его было лучше слышно.
Это было ошибкой.
Последнее, что он увидел — выползающий из-за крайней избы и плюющийся пулемётным огнём силуэт танка Т-3 и бегущие фигуры немцев.
Три пули попали ему в грудь, отбрасывая назад.
Рубашка из поляризованного углерита выдержала, но четвёртая пуля, как ему показалось, вошла в череп точно над левым глазом. Вспышка боли и ярчайшего света затопила мозг, и последнее, о чём он успел подумать, прежде чем потерял сознание, было: «Неужели это всё?».
Хотелось пить."
"Но воды не давали. Кто-то вытирал ему влажным полотенцем лицо. Это было приятное ощущение. Лицо словно горело огнём, а влажная прохладная ткань снимала жар. Не полностью, но снимала. Когда полотенце нагревалось, его окунали в воду, выжимали (он слышал характерное журчание воды) и снова вытирали им лицо.
Потом он услышал женский распевный голос:
— На горах Афонских стоит дуб мокрецкой, под тем дубом сидят тринадесять старцев со старцем Пафнутием.