А прямо сейчас, когда я смотрю в глаза Балашова, в голове вдруг раздается вой тревожной сирены.
Мне не нужно копаться в его голове, чтобы понять: он зол, и повод у него может быть только один — та самая глупость. Та единственная, которую я позволила себе за гребаную кучу лет. Тех, что мы с Балашовым провели порознь, будучи незнакомы, и тех, что провели вместе.
Волнение краской ударяет по щекам. На секунду оно обращается в панику, но если я чему-то и научилась за прошедшие дни, так это замораживаться!
Пока Балашов превращается в центр всеобщего внимания, я обхожу возникший в коридоре балаган и возвращаюсь в столовую.
Шум перемещается в гостиную. Повернувшись к ней спиной, осушаю свой бокал. Шампанское холодное и шипучее. Закашлявшись, я все же оборачиваюсь и через распахнутые двустворчатые двери вижу, как в центре гостиной на глазах у всей семьи Сабина уничтожает оберточную бумагу, срывая ее с отцовского подарка.
Балашов избавился от своей парки, оставшись в рубашке и джинсах.
Я поднимаю вверх бокал, посылая ему фальшивую улыбку.
Его мать берет ситуацию в гостиной под контроль, объявляя:
— Давайте накрывать на стол… Марина, помоги мне, будь добра…
— Я тоже помогу, — отделяется от стены Кира.
Они отправляются на кухню, оставляя Сабину на попечение мужчин.
Я ставлю бокал на край полностью сервированного обеденного стола, потому что резкими размашистыми шагами Балашов двигается ко мне.
Я поднимаю подбородок, глядя ему в лицо, когда его пальцы впиваются в мой локоть. Не сопротивляюсь, когда он буквально волочит меня по коридору и заталкивает в кабинет своего отца — комнату с одним окном, которая появилась после перепланировки квартиры и вышла прямоугольной и длинной. Несуразной.
Здесь нет ничего, кроме одинокого рабочего стола.
В порыве показать независимость забрасываю ногу на ногу, но моему мужу плевать на жесты. Он смотрит мне в лицо. Смотрит и чеканит:
— Отлично выглядишь.
— Спасибо.
Он наконец-то привел себя в порядок. Теперь на его щеках не просто отросшая щетина, а ухоженная короткая борода. Стоя напротив, он не торопится говорить, и это даже хуже.