Я замерла, перестав биться в истерике.
Он начал целовать сильнее, настойчивее… и, мать его, улетнее.
И в какой-то момент шартайские браслеты стали вообще по боку.
И браслеты, и кровать, и корабль, и мое положение пленницы, в которое срочно следовало вносить коррективы. Все по боку. Все кроме теплых губ целующего меня мужчины, прикосновения его обнаженной кожи к моей, хриплых стонов, смешивающихся с моими, и жаркой волны чего-то жаждущего и очень нужного, что поднималась в моем теле. И не только в моем – с Эрихом происходило примерно то же самое, только в нем поднималась более выступающая часть тела, и она все сильнее и крайне угрожающе давила мне в бедро.
И в какие-то секунды мне хотелось спросить «Что ты, атом тебя раздери, делаешь?», но словно чувствуя внутренний протест, Эрих стремительно менял тактику, и я млела от нежности, от узоров, что его пальцы рисовали на моей коже, от чего-то невыносимо прекрасного, что пробуждали его прикосновения.
Я парила как птица, планировала как сорванный тихим осенним ветром лист, неслась сквозь пространство и время взорванным астероидом, сгорала сверхновой звездой, таяла как мороженное под ярким летним солнцем, проходила все круги ада, и замирала среди райских облаков всех религий разом.
– Мелани, моя милая, моя сладкая, моя нежная, моя чувственная… Какое же ты чудо, самое восхитительное во всей вселенной…– хриплый шепот упоительно целующего меня мужчины, и за спиной словно распахиваются крылья.
Выгибаюсь ему навстречу, он сжимает сильнее, и теперь моя спина не касается постели – я лежу внизу, но он все равно держит меня – и плевать на все законы физики. На все плевать. На губы, опухшие и пересохшие, на истому, что давно течет в венах вперемешку с огнем, и на желание, что с каждым мигом усиливается, становясь жаждой, чудовищным желанием принадлежать, отдаться, подчиниться, ощутить единение наших тел.