И тут Линкольн, не выдержав, задал вопрос, столько лет его мучивший:
— Почему мне никогда не позволяли встретиться с ним раньше?
Йен хитро усмехнулся:
— Видишь ли, в детстве мы от гордости лопались, что наш па — и вдруг сама легенда! Вот и боялись, что кто-то, увидев его воочию, разуверится в нем и поймет, что нет в нем ничего такого страшного. Достаточно поговорить с ним пять минут, чтобы понять: обычный человек, правда, любящий уединение, а иногда и ворчливый, но ничего такого странного в нем нет.
Линкольн недоверчиво покачал головой.
— Что тебе здесь нужно, Макферсон, если не считать горячего желания вывести меня из терпения?"
"— До чего же обидчив! А может, я хочу сделать тебе одолжение.
— Сильно в этом сомневаюсь.
— Видишь ли…
— Видишь ли, — перебил Линкольн, — мне необходимо хоть какое-то убежище в этом доме.
— Замке, — поправил Йен.
— Как угодно, — отмахнулся Линкольн.
— Ты сэкономил бы немало времени, если бы немного помолчал и дал мне спокойно объясниться, — невозмутимо заметил Йен.
Линкольн шагнул к кровати и обессиленно рухнул на перину, но поняв, что это не помогло, прикрыл глаза ладонью и сосчитал до десяти.
— Мелли мне не просто племянница, она еще и мой друг, и позволь сказать, почему именно, иначе не поймешь все, что я собираюсь тебе высказать.
— Почему бы не придержать язык и не оставить свое мнение, или что там у тебя, при себе? — пробормотал Линкольн.
К сожалению, Йен предпочел проигнорировать его и как ни в чем не бывало продолжал:
— Не знаю, известно ли тебе, но моя мать умерла через год или немногим больше, после моего рождения, так что я совсем ее не помню.
— Мне… мне никто об этом не говорил, — сконфуженно промямлил Линкольн. Йен согласно кивнул.
— Я упомянул об этом, чтобы объяснить, почему, когда наша сестра объявилась сразу после твоего отъезда, я вроде как видел в ней мать, которой никогда не имел. Тем более что она была старше всех нас и не скупилась на нежные слова и участие. С тех пор меня чаще видели в Крегоре, чем дома, особенно после рождения Мелли.