Или, по крайней мере, сделать вид, что СССР вторгся. Отсюда оружие и форма.
У Мухи аж вытянулось лицо. Он посмотрел на меня настолько дурным взглядом, будто бы перед ним был и не я вовсе, а какое-то привидение давно умершего человека.
— Чего?.. А ты откуда знаешь?.. — проговорил Муха едва шевелящимися губами.
— Потом расскажу. Переводи дальше, командир. Он скоро умрет.
Муха сглотнул. Посмотрел на Харима. Тот совсем уже без сил лежал у дерева и, казалось, только и мог, что просто дышать. Будто бы вся жизненная энергия, что осталась в его крупном теле, теперь уходила только на то, чтобы вздымать и опускать грудь при каждом вдохе.
Муха несколько мгновений помедлил. Потом поторопил Харима на дари. Душман открыл глаза. Словно полусонный, покосился на нас. И стал говорить.
Голос его сделался еще тише. Дух тянул слова. Притом каждое сопровождал тяжелым, свистящим вдохом.
— Зараза… А этот Псалай не врал, — начал Муха, когда Харим замолчал. — Слухи, видать, действительно правда.
— О чем он говорит? — спросил я.
— Говорит, — Муха уставился на меня, — говорит, что контрабанда идет через пещеры Хазар-Мерд. Что там располагаются временные, но хорошо укрытые склады. А шумиха в кишлаке нужна, чтобы переправить оружие на точки постоянного хранения. И…
Он не закончил, потому что Харим снова заговорил. Муха принялся слушать.
— Сука… — выдохнул Муха, когда душман закончил.
Я ничего не сказал. Только вопросительно взглянул на старлея.
— Харим говорит, что проповедник скорее всего уже покинул Тахар.
— Это все? — спросил я.
— Все, — ответил Муха, отвернувшись и глянув на Харима. — Он сказал, что больше ничего не знает.
Я поджал губы. Покивал. Потом медленно поднялся с корточек. Когда застыл над Харимом, душман внезапно снова заговорил.
Мы с Мухой слушали.
Голос душмана, тихий, хриплый, сопровождающийся свистящим дыханием, казалось, почти сливался с ветром, гуляющим по холму.
Он стал настолько слабым, что всё — и случайный скрип мельничных мачт и парусов, и шелест листвы, и даже суховатый шорох травы где-то у старой кучи кирпичей, — могли заглушить его для нас.
Но не заглушали. Я слышал каждое слово. И пусть не мог понять их смысла, понимал их суть.
Сейчас, здесь, Харим оставлял нам свою последнюю волю. Свое завещание.
Муха поднялся, бряцнув антабкой автомата. Выпрямился. Посмотрел на меня.
— Он хочет, чтобы мы поговорили с его отцом.