Волков принялся материться, согнувшись в три погибели и отхаркивая густую слюну.
— Дымовая шашка! — крикнул я.
В следующее мгновение приоткрытая дверь распахнулась. Внутрь тотчас же ворвались три или четыре душмана.
С криками и воплями они принялись искать, где мы есть.
Я не растерялся. Быстро схватил лампу, выкрутил свет на максимум, а потом высоко поднял ее и сдернул тряпку.
Свет в одно мгновение разогнал тьму в половине помещения. Душманы на миг замешкались, ослепленные им. Муха тут же дал очередь из АК.
Первый этаж мельницы наполнился невероятным грохотом. Он колотил по ушам, оглушал, оставался в голове неприятными, несмолкающими гулом и звоном.
Духи попадали на землю. Кто-то умер сразу. Кто-то слабо шевелился.
Муха, не теряя времени, поднялся из-за укрытия и в два выстрела дострелил раненых.
Не гася лампу, я поставил ее на гниловатое дно бочки, стоявшей вверх тормашками.
Увидел, что часть помещения уже наполнилась густым дымом. Воняло гарью и чем-то пряным.
— Сука… — Муха тоже раскашлялся, — выкуривать нас собрались, падлы!
Вдруг командир снова зашелся в жутком приступе кашля.
— Держите дверь, если попрут! — крикнул я, стягивая китель.
Когда я бросился к шашке, Муха принялся обматывать лицо грязной тряпкой, которой я прикрывал лампу. При этом автомата он не отпускал."
"Сквозь густой дым я с трудом, слезящимися глазами, рассмотрел шашку. Она оказалась кустарной, сделанной из какой-то бумаги.
Из дыма, пошатываясь, выбрался Волков.
Он плевался и кашлял. А еще — нес в руках какую-то большую чугунную кадку.
— Молодец! — сквозь кашель крикнул я, — накрывай, ну⁈
Волков накрыл.
Очень быстро шашка затухла. Но она уже успела надымить достаточно.
— Окошки! Окошки ломай! — заорал я, — надо сквозняк! Но аккуратно!
Я схватил первое, что попалось под руку — какое-то корыто для зерна и с размаху врезал им в ближайшее окно.
А потом по окошку зарядили очередью.
Я рухнул под него, пережидая, пока пули хлопают по глиняной стене.
Волков разломал свое голыми руками. Но по нему огонь не открыли.
— Сука… Все равно… Жжет… — простонал он, натирая глаза.
Зам посмотрел на меня. Глаза его опухли, слезы и сопли катились ручьем.
— Ложись! На пол ложись! — крикнул я.