– При соректоре так вопиюще нарушать правила!
Его театральный вздох подсказывает, что на нарушение правил Санаду не злится. Я мягко касаюсь его лежащей на скамейке руки и падаю в тёмный омут обращённых на меня глаз:
– Но вы же не лишите их этого замечательного представления?
– Откуда вы знаете, что оно замечательное? – рука Санаду под моими пальцами разогревается и слегка подрагивает, будто вибрирует.
Это вдруг напоминает об увиденном утром. Жар приливает… ко всем местам, внутри зарождается вибрация, мозг отчаянно пытается сохранять трезвость, ответить.
– Будь оно плохое, вы бы не пришли, – неожиданно томно выдаю я.
У Санаду взлетает бровь.
– Простите, – я отдёргиваю пальцы от его ладони.
Санаду опускает взгляд на свою руку, на то место, которого я только что касалась. А у меня заходится сердце, опять во рту пересыхает, дыхание сбивается, и жар с мурашками разносятся по телу:
– Я не имела в виду ничего… такого.
Смотрю на его руку, лежащую на истёртом полотне скамьи, а перед глазами – утренняя картина.
А мне хочется сбежать. Или провалиться сквозь землю. Или хотя бы не ощущать всё так остро: близость Санаду, тепло его ладони, касающейся сжавшей край скамейки руки, прикосновение ткани к коже, будоражащее при каждом вздохе.
– Давайте посмотрим представление, – сипловато прошу я. – А потом будем разбираться с нарушением правил. Ладно?
Сердце колотится в горле, перед глазами от всплеска эмоций чуть ли не цветные пятна мельтешат.
Во всеобщем море веселья мы – островок напряжения. На самом деле всем немного страшно: Санаду вправе нас наказать. И имеет все возможности это сделать.
– Хорошо, – ответ Санаду вызывает всеобщий выдох облегчения. – Давайте посмотрим представление.
Сквозь кудряшки я улавливаю на себе взгляды демонов.
И отступает: Санаду укладывает мою ладонь на прохладную деревяшку и успокаивающе поглаживает.
Точнее, это поглаживание должно быть успокаивающим, но меня скольжение его пальцев по пылающей коже будоражит только сильнее.