Позволяю телу распластаться по постели.
Санаду замирает. Прямо надо мной. Его дыхание тревожит мои ресницы.
Как он поступит?
Его ладони выскальзывают из-под моей спины и коленей. Очень осторожно Санаду выпрямляет мои ноги.
Уйдёт?
Я вслушиваюсь, пытаясь уловить за стуком сердца иные звуки.
И чуть не вздрагиваю, когда ладони ложатся на ключицы – почти на грудь! Это прикосновение обжигает слишком чувствительную кожу вопиющей откровенностью. А уж когда пальцы Санаду очерчивают кромку декольте…
Теперь жар не на коже – внутри.
Он поддевает скрытый под тонкой вязью вышивки крючок и расстёгивает.
За нем следующий.
И ещё.
И ещё.
В полной темноте.
Под бешеный стук моего сердца.
Дрогнув, я в панике причмокиваю и чуть дёргаю ногой, изображая движение во сне.
Руки Санаду замирают на моём животе.
Бам-бам! Бам-бам! – стучит сердце. Горят щёки.
Вздрагивает рука Санаду. Он вновь принимается за расстёгивание. Медленно и размеренно. Окутанная темнотой, я представляю, как он это делает. И вдруг понимаю, что он ничего не видит во мраке, и скольжение его пальцев по декольте было, скорее всего, банальным поиском застёжек.
Если бы Санаду раздевал меня, чтобы снова увидеть обнажённой, он бы зажёг свет!
Он растягивает в стороны края лифа и скользит пальцами по корсажу. Мягкому кружевному корсажу из тех, что я обнаружила в своей гардеробной.
Матрас прогибается под тяжестью Санаду. Он нависает надо мной. Его ладонь касается живота, скользит по выпуклостям завязки ниже.
Я цепенею от слишком ярких, непривычных ощущений. Мне почти не приходится притворяться, когда Санаду бережно вытягивает ленточку из всё более низко расположенных петель. Я не управляю собой, не понимаю. Точнее, понимаю, и меня пугают ярость и яркость желаний. Возникающие образы.