Обсудим перспективы твоих креативов».
К-каких нафиг к-креативов?
Это он про рассказ?
А можно не надо?
Я самоиспепелюсь.
Вот не зря у ДК репутация деспота и тирана.
Мало того, что он собирается добить меня, так еще и сделать это после окончания рабочего дня. Все пойдут домой, а я на казнь. Почему нельзя меня просто гуманно уволить по собственному желанию, а? В рабочее время.
И вообще. Это как-то нетолерантно. Даже если он считает, что я озабоченная… Нимфоманкам тоже нужна работа. Или…
О, нет-нет-нет!
Кажется, эта фраза — лейтмотив сегодняшнего дня.
Холодея, проматываю текст еще выше. Где я там свои влажные фантизии о мужском идеале расписывала? ...
Чорд!
«Высокий, не меньше метра девяносто, темноволосый и темноглазый, с надменно изогнутой линией порочных губ, синеватой щетиной…»
Ять! И все любимые буквы староверов.
Можно ли считать губы Соколова порочными?
Определенно.
Рост, цвет глаз, щетина…
Он же не решил, что я… правда?
Оставь надежду, скудоумная.
Дмитрий Константинович точно уверен, что я по нему сохну.
Или теку, если верить моей писанине.
Прям каждое утро начинаю с мыслей, как хочу отдаться генеральному.
Далек человек от реалий простых смертных.
Каждое утро я хочу сдохнуть и на Мальдивы. Я никогда не была на Мальдивах, но они кажутся мне отличной альтернативой рабочему дню в душном опенспейсе с крайне скучными обязанностями.
Да уж. Сегодня скукой даже не пахнет. Скреативила так скреативила.
Не порно, но задорно.
Хотя в моем случае, как раз-таки порно...
К восемнадцати часам я выпиваю три чашки кофе и обзавожусь нервным тиком.
В половине шестого все уже начинают потихоньку собираться домой, и я с тоской смотрю на коллег. Хорошо им, а мне еще предстоит пережить позорнейший момент за все двадцать один год моей жизни.
Закрадывается мысль, что можно просто сбежать, но звонит секретарь приемной Соколова:
— Корниенко? Напоминаю, что через двадцать минут Дмитрий Константинович ждет тебя у себя с проектом по продвижению новых услуг.
— Я помню, — сиплю я, чуть не переспросив, каких-таких услуг.
— И не задерживайся, — строго предупреждают меня.
Делать нечего.
Без пяти шесть я на полусогнутых захожу в приемную.
Секретарь куда-то вышла, дверь в кабинет Соколова закрыта.
Моя тахикардия набирает обороты.
Стоит такая тишина, что собственный пульс кажется мне оглушительным.
Робко стучу, надеясь, что генеральный про меня забыл и уехал домой.
— Войдите, — отзывается низкий голос.
Как на эшафот я делаю шаг внутрь.