Громким голосом, полным гнева и возмущения, заорал барон Шангри. Причем сделал он это так громко, что переорал всех на этом дворе — и конюхов, и кобылу, и даже жеребца.
— Что здесь творится? Вы что делаете, песьи дети? А ну, прекратить! Я вас сейчас лично запорю!
Все присутствующие на подворье мужики откатились подальше от испуганно всхрапывающих, нервно вздрагивающих лошадей. Барон же вытащил из ножен меч, и, прокрутив его в своей руке, добавил:
— Ну? Я жду! — Народ впечатлился его грозным видом и уверенностью в собственной правоте, а потому нашу сторону принял сам хозяин.
— Не извольте гневаться, господин… — Хозяин сделал паузу, давая возможность моему теперь уже отцу представиться, что тот и сделал.
— Барон Шангри."
"— Господин барон. Видите ли, в чем дело, — возобновил он свои пояснения. — Около десяти дней назад от руки разбойников погиб виконт Альмин, и его сын продал мне эту бесноватую парочку, не справившись с характером жеребца и не найдя желающих, готовых удерживать его в повиновении всю оставшуюся дорогу.
— И большие убытки? — очнулся мой успокоившийся барон.
— Большие. Я за эту пару четыре золотых отдал. Надеялся, что хотя бы за нее одну полтора золотых себе верну.
— Не вернешь, — вмешалась я, изображая отпрыска высокородного рода. — И другой жеребец не поможет. Сдохнет она без него, а ты новому владельцу еще и вдвое заплатишь, чтобы он тебя не ославил.
— А что же делать, ваша милость? — растерялся мужик.
— А давай я их у тебя за два золотых заберу? — начала я торговлю.
— За три.
— Нет. Через два-три дня они у тебя сдохнут, а может, и у меня сдохнут. Не едят ведь, поди, ничего, а?
— Не едят.