Что уже говорить про внедорожник? Каждый уголок здесь смердит грязным трахом. Боги, как стыдно…
Стоп.
А где мои трусики?
Внезапно я ощущаю холодок между ног.
Когда он успел их полностью стянуть?
Опять в свою норку утащил?
Очередной трофей?
Интересно, он у всех своих шлюшек так нагло бельё ворует, или это я такая особенная?
Ворюга! Похититель женских трусиков, балин.
Наглый извращенец!
Злость меня берет.
Теперь меня трясёт не от кайфа, а от от ярости.
— Козли... — глотаю ругательство. Взгляд Медведя меняется.
— Вылезай, малая. Трусы свои мокрые не забудь, — он грубо швыряет мне их на колени. — Сейчас ты идёшь, переодеваешься и миришься с матерью, поняла? Или будешь иметь дело со мной.
Рывок. Он набрасывается на меня сверху и очень больно кусает за ушко, нагоняя больше страха и давая понять, что его слова не пустая угроза.
— Ай-я-я-й! Ты больной!
Громогласно смеется, пока я отталкиваю его от себя, открываю дверь, вылетая на улицу.
Входная дверь дома открывается, на крыльцо вылетает мама, заключая меня в объятия:
— Ну слава богу, нашлась!
Я быстро засовываю трусики в карман кофты.
Чувствую себя так паршиво, будто только что кого-то ограбила, а мама — тот самый полицейский, который спешит меня арестовывать.
— А с коленкой что?
— Просто упала. Ерунда.
Мама переводит взгляд за мою спину — позади вырастает гигантская тень.
Я хочу сжаться в комочек от прошибающей насквозь доминирующей энергетики.
— Руслан, спасибо тебе большое, как же быстро ты её нашел.
— Пустяки, — отмахивается мужлан. — Ну что, продолжим? Я капец какой голодный. Слопал бы целого слона!
Очередной рой мурашек пронёсся вниз по спине.
Я одна поняла в этих грозных словах явный намек… на секс.
Или на то, что утолить жажду можно если не сексом, то едой.
Особенно сейчас, когда кто-то остался неудовлетворенным.
— Ужин сорван... жаль, а я так старалась, — с грустью отвечает мама, шмыгая носом.
— Почему сорван, Инга? Я с Ритой поговорил, пока мы ехали. Она всё поняла, Рита раскаивается и обещает вести себя хорошо."
"Руслан обходит нас по кругу. Меняет положение таким образом, что только я вижу его лицо. Он коварно подёргивает бровями, корча ехидную гримасу, адресованную исключительно мне.
Больше всего на свете мечтаю от души нахлестать мерзавца по его щетинистым щекам.