- Ты… что ты наделал Захар? Тебя посадят? Все это из-за мести?
- Месть давно перестала иметь значение для меня. Раз уж ты обо всем узнала, Лиля… я расскажу тебе про Сашу, про Иру и про моего племяшку Игоря. Я все расскажу потом. Но поверь мне, нет никакого значения попаду я в тюрьму или нет. Я могу отсидеть любой срок, хоть всю оставшуюся жизнь и буду спокоен зная, что тебя больше не преследует ни этот ублюдок ни кошмары, ни даже воспоминания о нем. Он стерт из этой жизни.
У Лили на глазах слезы. Мокрые дорожки катятся вниз по бокам.
- Что же будет дальше?
- Позволь мне позаботиться об этом. О тебе, о нашем мальчике и о…
- Нашем? - она повторяет слово, пробует его недоверчиво.
Сложно доверять, когда столько раз предавали.
- Нашем, Лиля. Ты и Давид теперь моя семья. Все, что тебя тревожит, все, что с тобой происходит, все ваши проблемы теперь наши общие. Если ты примешь меня, если захочешь я сделаю всё. Все для вашей безопасности.
Но самое главное я уже сделал. Терпеливо объясняя ей, что при правильном построении дела и линии защиты мне ничего не угрожает.
- Не понимаю.
- Тигран умер месяц назад, Лиля. Он прекрасно срежиссировал это, так хорошо, что смог убедить всех заинтересованных лиц. Запись о его смерти есть в документах колонии, у этого мерзавца даже получено вполне законное свидетельство о смерти. Понимаешь? То что мертво умереть не может.
В палате наступила тишина, пока моя женщина осмысливала полученную информацию, а потом внезапно произнесла.
- Горин, ты сейчас мне процитировал «Игру престолов»?
Я закатил глаза и почувствовал как напряжение покидает мое тело.
- Если Тигран умер месяц назад, то кто тогда был в твоей сторожке? - задает последний вопрос Лиля.
- Не знаю. Какой-то бедолага, случайный прохожий, который забрался внутрь чтобы погреться, растопил печь и спалил дом.
- Да, бывает.
Она кивнула. Без сожаления. И на этом всё. Действительно все.
Теперь начнется наша новая, другая жизнь.
Эпилог
В печи трещал огонь. Пламя походило на живое существо, которое пытается что-то рассказать, о чем-то пожаловаться, и злится, что его никто не понимает. Раздувает рыжий бок, ширится, грозит языками и иногда замолкает, чтобы через секунду, когда тишина становилась почти приятной, снова взорваться снопом искр.