— Ишь, курвец, чужие деньги считать наловчился! Бухгалтер нашёлся!
Она демонстративно вернулась к бумагам, всем своим видом показывая, что разговор окончен и ей больше нет до нас дела. Шульгин тихонько постучал пальцем по окошку:
— Любовь Марковна, может, договоримся?
— Знаю я вас, — фыркнула коменда. — Сейчас пустишь к себе в комнату одного, завтра он бабу приведёт, а потом выяснится, что здесь целый гарем прописался! Не общага получится, а дом терпимости какой-то, и всё при МВД.
Шульгин завёл глаза к потолку и так постоял с минуту, будто в параличе.
— В общем, так, господа полиционеры, без решения ведомственной жилкомиссии и приказа о выделении жилплощади я никого не заселю. Всё согласно инструкции. Я тут не частная лавочка, а государственный человек, хоть и пенсионерка. Ещё чего придумали!
Шульгин вернул взгляд на место, переглянулся со мной, хитро улыбнулся и, не торопясь, снова сунул руку в карман за бумажником. Достал ещё одну пятитысячную купюру, аккуратно сложил её пополам и молча положил перед ней на стол, прикрыв рукой от посторонних глаз, которых, впрочем, и так не было.
— Вот вам и решение жилкомиссии, Любовь Марковна, — мягко и доверительно сказал он, а потом, переворачивая купюру обратной стороной, добавил. — А вот и приказ о заселении. Печать и подпись прилагаются, так что заселяйте спокойно.
Коменда, прищурившись, строго взглянула на купюру, потом перевела взгляд на Шульгина. Её губы сложились в ехидную улыбку, но рука, широкая и жилистая, с ловкостью карманницы цапнула деньги и мгновенно сунула их в карман кофты.
— Ну-у-у, не знаю даже, — протянула она, театрально изображая сомнение и разглядывая потолок. — Приказ-то у тебя временный получается. Через месяц надо будет заново подтверждать. А то вдруг у комиссии мнение поменяется.
— Само собой, Любовь Марковна, — спокойно и деловито кивнул Шульгин. — Подтвердим. Новый приказ подготовим заранее, с учётом ваших пожеланий.
— Ну, ладно уж, — смягчилась комендантша, махнув рукой, словно устала от нас.
— Никаких баб! — клятвенно заверил Шульгин, приложив правую руку к груди.
— Ага. Так я и поверила! Больно уж у тебя дружок смазливенький, — оценивающе и с ехидцей проговорила баба Люба, скользнув по мне взглядом.