Последний штрих к портрету

Случайная встреча со старухой не входила в планы, нет, надо признать, совсем не входила. Так уж звезды сошлись, что она оказалась хранительницей страшной тайны, той самой, что способна полностью изменить жизнь. Разрушить все, снести, смести, взорвать.

Конечно, сначала еще теплилась надежда, что она будет молчать. В конце концов, лично она ничего не выгадывала, рассказав про золото и вообще обо всем. Хотя, о чем – обо всем? То, что она узнала, было неприятно, но не смертельно. Или все-таки смертельно?

До определенного момента еще можно было пытаться свести ущерб к минимуму.

Но старая сволочь решилась на шантаж. Она оказалась такой же предсказуемой, как и остальные люди. Никто из них не мог устоять, если была возможность урвать солидный куш. Она знала про золото, а потому запросила очень много. Отдавать столько было невозможно, немыслимо. А старуха только смотрела в лицо и смеялась, повторяя, что все расскажет Аглае.

Аглая, Глаша, с ее чуть высокомерным чувством собственного достоинства, с удачно сложившейся карьерой, с идеальной, хирургически стерильной жизнью, в которой не было и не могло быть грязи, не поняла бы, не приняла, не простила.

А значит, старухе надо было заткнуть рот. Не деньгами, это ей было бы чересчур, а в прямом смысле слова. Заткнуть ее поганый рот, чтобы она просто не могла никому рассказать то, о чем случайно узнала.

Старуха все пела соловьем, что должна купить внучке квартиру. Она и на шантаж осмелилась лишь для того, чтобы реализовать засевшую у нее в голове идею фикс.

Только два человека знали о том, что украденное из квартиры Колокольцевых золото вообще существует – решившийся ради него на убийство Димка Зимин и идейный вдохновитель этого убийства Ирка Птицына. Оба сейчас были мертвы.

Кто ж знал, что Зимин окажется таким несдержанным на язык, что проболтается о золоте Нюрке, а та запомнит его болтовню, чтобы вспомнить ее через пятьдесят лет. Нет, нельзя, чтобы Аглая узнала, никак нельзя.

Нельзя, чтобы кто-нибудь узнал.

Злость на Зимина не проходила. Из-за глупой обиды поставить под угрозу все, на чем зиждилось его благосостояние? Их благосостояние, если быть точнее. Конечно, с того момента прошла целая жизнь, но вот висящее на стене ружье все-таки выстрелило. Оно всегда стреляет, кажется, так пишут в пьесах.

Ружье выстрелило, и теперь должно было выстрелить еще раз. От старухи нужно было избавляться.