Двести рублей, врученные Сергеем Афанасьевичем Глаше «на дорогу», были заботливо завернуты в тряпицу и спрятаны в лифчик.
До Якутска добрались за тридцать часов, устав и, кажется, простудившись. У Глаши заложило грудь, дышать было больно, воздух проходил словно через вату. Еле держащуюся на ногах Иринку знобило, лоб у нее был горячий, как раскаленная плита, и Глашу состояние подруги заботило даже больше, чем свое собственное.
Иринкина тетя, двоюродная сестра отца, сгинувшего на одном из приисков после неудавшегося побега, встретила девочек неласково, но деловито.
Разбудила их тетка ни свет ни заря, часа в четыре утра. Сварила овсяную кашу, поставила на стол корзинку со сложенными в нее картошкой, солеными огурцами и яйцами.
– Эх, по-хорошему отлежаться бы вам на печи обеим денька два-три. Да нельзя, поезд свой пропустите.
– А может, и бог с ним, с поездом? – робко спросила Глаша. – Деньги есть, другие билеты купим."
"– Сколько можно тебе повторять, не в том мы положении, чтобы деньгами разбрасываться, – не проговорила, а скорее пролаяла в ответ Иринка. – Да и с документами можем не успеть.
– Ира, мы болеем, нам нельзя опять в холодный кузов.
– У нас одеяло есть. Не сахарные. Кроме того, ехать нам меньше, чем в прошлый раз. До Невера тысяча двести километров, да и трасса «Лена» – это тебе не «Колыма». Даже с учетом грузо-пассажирского парома через Лену доберемся меньше чем за сутки. А поезд у нас завтра, в восемь утра. Так что кончай ныть, допивай чай и собирайся.
Дороги до Невера Глаша не помнила. То и дело проваливаясь все в тот же температурный сон, она лишь иногда приходила в себя и начинала судорожно озираться по сторонам, видя из кузова грузовика только верхушки деревьев, мелькавшие вдоль дороги, да бледное лицо Иринки с запекшимися губами, которая тоже то ли спала, то ли была без сознания.
Когда Глаша снова закрывала глаза, в воспаленном лихорадкой мозгу всплывали лица родных: мамы, папы, бабушки. Почему-то осознание, что она никогда их больше не увидит, никак не приходило.