– Виктор Андреевич… – начинаю и замечаю, что один мелкий греет уши. Кто его знает, что они понимают в этом возрасте. – Тим, марш в комнату одеваться!
Убедившись, что ребенок ушел, я продолжаю:
– Виктор Андреевич, – вижу, как Воронцов кривится, когда я обращаюсь к нему официально, – вам надо самому искать общий язык с дочерью. Я же не могу к ней приезжать после каждого визита вашей тещи.
Идеальные брови взлетают:
– Бывшей тещи, – поправляет он. – Почему не можешь? И, Варя, я для тебя все еще Виктор Андреевич?
– Да, все еще.
Моим ответом явно недовольны. Меня сверлят глазами чайного цвета, но я не поддаюсь.
– Зря, Варя. Зря ты так думаешь, – припечатывает он, но я не успеваю возразить, как Виктор меняет тему: – Ирина больше наедине с Тиль не останется. Хватит с меня сраной демократии, – в этот момент я радуюсь, что отправила Тимошку в комнату, «сраная демократия» ему бы пришлась по душе, как пить дать. – Варя, попробуй с ней поговорить. Тиль не расчесывается, отказывается чистить зубы, бракует одежду.
– М-да, – вздыхаю я, припомнив особенно яркие моменты общения с Воронцовым, особенно, когда он болел. – Родственность на лицо.
Это самое родственное лицо вытягивается, но контраргумента не находит и поэтому буркает:
– Мы это потом обязательно обсудим.
И сидит такой суровый и нахохленный на моей кухне. Зато сосиски все съел.
Пятерка ему. Так бы и треснула.
Я злюсь на него за его беспардонность и на себя, за мягкотелость, потому что стоит ему надавить еще чуть-чуть, и я соглашусь.
– Виктор Андреевич, – снова наступаю я на Воронцовскую мозоль, – думаю, Екатерина справится лучше. Она дольше знает Эстель, девочка ей доверяет, а мы с ней знакомы без году неделя. В прямом смысле этого слова.
– Да, но на всех рисунках сейчас у нее ты, – Виктор достает телефон, что-то тыкает там и показывает мне.
На экране фото альбомного листа, где цветными карандашами нарисованы четверо: большая синяя и слегонца прямоугольная фигура – это, видимо, Воронцов.
Красота, глаз не отвесть.
Тимошка рисует настолько же художественно.