А ведь могла и раньше так промахиваться, но я не замечал! Как и шторы в зале, как ковер в холле, как десятки горшков с зеленью по всему дому. Я нихрена не видел!
— Но ты все же здесь? Рано утром?
Она замялась, снова пытаясь встать и с моей помощью неудачно.
— Скучаешь без меня, признай?
— Нет, Алексей Валентинович.
Я понимаю, зачем ты пытаешься выставить границу, но поздно.
— А я признаюсь, думал о тебе. Мне тебя очень не хватало.
И да, мне пришлось немного применить силу, чтобы придавить ее к постели и раскрыть рот, а потом… Все перестало существовать, оставив нас в коконе вакуума.
Это сводило с ума и вышибало пробки. Никакого сопротивления, только покорность и податливость. Я полностью отдаюсь инстинктам, впитывая её всю, наслаждаясь не только прикосновениями губ и языка, а шаря руками по хрупкому телу.
Но Катя отстраняется, хватая меня за запястья и вглядываясь трезвеющим взглядом. Нет, не сейчас, зая. Но я понял, под балахон не лезу…
И снова нагло раздвигаю губы, чтобы заглушить готовые сорваться возражения. И она со стоном подчиняется, позволяя трахать ее в рот языком, отзываясь всем телом, вздрагивая и выгибаясь.
А мне этого мало! Я как безумный кобель, поймавший на своей территории течную сучку.
Удерживая вес на локтях, я просунул колено между ее ног и надавил, раскрывая и придавливая бедрами к постели. Моментальный отклик её тела в пронзающем стоне, в выгнутой спине, в том, как она прижимается теснее ко мне, как трется о коленку, стараясь усилить давление.
Но пока мы снова тремся и глушим стоны и рыки друг друга.
— Ты… ничего не хочешь… мне сказать? Признаться?
Я выдавливаю слова между поцелуями, хотя нахрен, сейчас я готов кончить и довести ее до оргазма без принципиальных для меня признаний.