Да, я знала, что по достигнутой договоренности он должен был сделать ей ребенка, и меня очень интересовал вопрос, как будут в таком случае вести себя люди (ну или не совсем люди), когда между собой их не связывает ничего, кроме деловых отношений. Ведь когда двое делят одну постель, это не только похоть, но еще и страсть, и нежность, и любовь, а тут ничего этого не было, даже похоти. Было же видно, что они оба относятся друг к другу с неким холодным безразличием. Не было даже постели – но, как я поняла, ее как раз заменял тот странный агрегат.
В тот момент больше всего я боялась, что кто-нибудь обнаружит мое бесчувственное тело и поймет, чем я занимаюсь без особой на то нужды. Но любопытство гнало и гнало меня вперед. Ну хочу я знать, как мой будущий муж ведет себя в интимные моменты своей жизни – и знать до того, как батюшка в храме соединит наши руки и сердца. Не расспрашивать же мне, сгорая от стыда, об его интимных привычках Туллию, и не подсылать же к нему падшую женщину с заданием выведать, что там, да как (как это делали некоторые мои подруги).
Когда птица снизилась, я увидала такое, отчего у меня до сих пор горят щеки. Афродита (кажется, это была она) привязывала обнаженную Афину (ее можно было узнать по шлему, который она не снимает даже в бане или на супружеском ложе) к странному сооружению, больше всего напоминающему станок для порки в темные времена нашей истории.
Когда Афродита закончила свое дело и отошла в сторону, сделав Серегину знак, что он может начинать, я все поняла… Бедная Афина, эта вечная девственница, была настолько напугана необходимостью отдать свое целомудрие мужчине, с которым ее не связывало ничего, кроме голого расчета, что с самого начала поставила себя в такое положение, из которого будет невозможно отступить, чем наверняка страшно смутила Серегина.
"Как оказалось, я была полностью права.