Потом он задвинул короткую, минут на двадцать всего речь, начав ее с любимого: «Со всей революционностью, товарищи!», зачем-то вспомнив о трехстах спартанцах, двадцати восьми героях-панфиловцах и начисто упустив из внимания двадцать шесть бакинских комиссаров. Он призвал нас брать в бою пример непременно с него, старшего лейтенанта Валентина Худенцова, и закончил жизнеутверждающе: «Смерть не страшна, ребята!» Не знаю как кому, а мне сразу стало очень страшно. По выражению личика стоявшего позади оратора Кости я понял, что больше всего на свете ему хотелось для начала утопить того в недавно отстроенном для личного состава туалете типа «сортир», а потом уже идти куда угодно, хоть к черту в пасть, но только без него.
В то неглубокое, не опасное на первый взгляд ущелье Костя заходить не хотел, как почувствовал что-то, и пытался отговорить от этого героя-политрука.
– Не надо туда ходить, обойдем лучше, – Буторин был настоящим разведчиком с обостренным чувством опасности. Наш взводный никогда не стеснялся прислушаться к его мнению.
– Времени мало, – молвил он, бросив взгляд на часы. – Нам еще боевой листок выпускать.
Костяна аж перекосило.
– Давайте хоть трех бойцов пошлем «жалом поводить», – с трудом сдерживая рвущийся из души мат, попросил он.
– Не ссы, Буторин, – весело ответил бравый воин и, достав их кобуры совершенно бесполезный в бою ПМ, решительно скомандовал: – За мной!
Мы прошли вглубь не более сорока метров, и оказались между двумя пологими скалами, когда по нам открыли с двух сторон огонь, справа, судя по звуку, из «ручника» и, хрен его знает, из чего-то автоматического слева.
Костя, все мгновенно просчитав, с криком: «В укрытие, рассредоточиться!», нырнул за камни, успев по ходу пьесы сбить с ног застывшего в позе статуи рабочего и колхозницы замполита, и открыл огонь.