Бледная как смерть, девочка пошатнулась и, чтобы не упасть, рухнула на только что опустевшую скамью напротив отца.
– Но этого не может быть. Я слышала, что ее заперли в клетку и выставили на крепостном валу замка Берик… словно животное.
Взгляд отца стал колючим, жестким, холодным, как оникс, в глазах мелькнула несомненная злоба.
– Это правда.
От ужаса Джоан забыла об осторожности.
– Но это же варварство! Кто выдумал такое? Вы должны вмешаться, помочь ей! Король вас послушает.
Даже в Англии шотландский граф Бьюкен пользовался немалым влиянием.
Лицо графа побагровело, в глазах вспыхнул дьявольский огонь.
Девочка съежилась при виде отцовского гнева, который сама же так опрометчиво и вызвала.
– Я и пальцем не пошевелю! Шлюха получила по заслугам.
У Джоан перехватило дыхание, слезы душили ее. Матушка не шлюха! Ей хотелось кричать, спорить, но страх сковал язык.
Должно быть, угадав ее мысли, отец ударил кулаком по столу. Казалось, содрогнулась не только Джоан, но и вся комната.
– Возложить корону на голову своего любовника для нее оказалось мало, она, говорят, пустила в свою постель пирата, самого отъявленного злодея на всех Западных островах[1].
Джоан любила мать больше всех на свете. Она не желала верить злым россказням о ней. Люди лгали, чтобы ее опорочить. Подобная храбрость в женщине казалась им диковинной, противоестественной. Они выдумывали объяснения тому, что женщина осмелилась пойти наперекор воле не только мужа, но и самого могущественного короля во всем христианском мире.
Но Роберт Брюс был для Изабеллы как брат, а не любовник. А что до Лахлана Макруайри… Джоан помнила грозного воина, что проник в ее спальню посреди ночи вскоре после того, как матушка покинула замок Балвени и уехала в Скун на коронацию Брюса. Тот воин объяснил, почему Изабелла, вопреки своему желанию, не смогла взять с собой дочь.