Ей было противно смотреть на «изуродованного» ребенка.
Анна смотрела на него широко распахнутыми от удивления глазами, не в силах поверить в услышанное.
— Но ведь это глупо и ужасно! — воскликнула она, забыв про игру.
— Твой ход, — напомнил ей Григорий.
Анна попыталась сосредоточиться, но у нее из головы не выходил маленький мальчик с густыми вьющимися волосами и удивительными зелеными глазами с длинными ресницами, который сидел в своей комнате и страдал один, без любви и ласки своей матери тогда, когда больше всего в этом нуждался.
— И так было каждый раз, когда Коля болел, — продолжил он, — не важно чем, ангиной или простудой, хотя это было очень редко. Когда я к нему приходил, он отворачивался к стене и делал вид, что спит, а, став старше, нашел себя в чтении книг. Но еще в детстве у него выработался иммунитет ко всем болезням.
В его голосе звучала такая горечь и боль, которую он всю свою жизнь никому не показывал. Он был во многом виноват перед своим сыном, но понял это, когда Николай стал взрослым. «Холодным и безразличным» называла его Лариса, говоря, что во всем сын похож на отца.
Григорий посмотрел на сидящую напротив девушку с восхитительными глазами, блестевшими от непролитых слез, и удивительным сердцем, способным чувствовать боль других, совершенно чужих людей. И понял, что она должна знать обо всем, что так тщательно скрывал в себе его сын.
— Кажется, у нас не очень получается сегодня играть, — Григорий Андреевич слабо улыбнулся.
— Да. Расскажите мне о Николае, каким он был маленьким, — тихонько попросила его Анна. Григорий посмотрел на спящую фигуру Николая.
— Хорошо, только пойдем лучше на воздух.
Они вышли на улицу, вдохнув полной грудью чудесный аромат земли, зелени и цветущих деревьев. Солнце уже спряталось за верхушками берез, росших на пригорке, и выглядывало через их не очень густые кроны. Вечер был теплым, спокойным, если не считать одинокого разговора кукушки.