На больничном…
Его глаза шарят по моим мокрым волосам и голым ногам, вытянутым на мягком шезлонге.
Остановив задумчивый взгляд на моих коленях, почёсывает языком зубы.
Позволяю ему смотреть, сколько влезет.
Мои колени выглядят так, будто я проехалась ими по асфальту. Просто у меня такая кожа: очень чувствительная к короткому ворсу ковровых покрытий.
Еле ворочая челюстью, пытаюсь проглотить фастфудный бургер, который привезли полчаса назад, и, пока мы плавали голышом в этом огромном бассейне, он успел остыть и стать несъедобным.
Эта еда не для меня.
Вздохнув, бросаю его обратно в пакет.
Я бы не смогла готовить в ближайшее время, даже если бы у моего виска держали пистолет, но я такая голодная, что готова отгрызть свою руку. Видимо, мне придется что-то приготовить, потому что Немцев, как и я, ни черта из этого не съел. Он не может быть менее голодным, чем я. И когда я вспоминаю почему, он сразу читает это на моём лице, потому что смотрит на меня, слегка откинув мокрую голову и усмехаясь.
— Эм-м-м… почему не найдёшь другую домработницу? — смотрю на его голые плечи, по которым стекает вода. — Они у вас тут что, все закончились?
— Забыл.
Забыл. Это неудивительно, чёрт возьми. Я просто шокирована тем, что о нём узнала.
— Чем вы вообще питаетесь? — спрашиваю грубовато, подтягивая ноги к груди.
— Едой, — ровно отвечает Федя.
— Немцев, — предупреждающе давлю я.
Всё это совершенно не смешно. И его ирония, и это насмешливое спокойствие… всё это просто настоящее дерьмо и чушь собачья!
Я видела, как он наблюдал за мной, как только ступила во двор.
— Доставку берём. Съедобно и не надо париться, — спокойно поясняет он.
Говоря “вы”, я имею в виду его младшего брата, которого за весь день ни разу не увидела. Это неудивительно. В доме Немцевых при желании можно потерять китайскую туристическую группу.
И они живут здесь вдвоём!
Теперь вдвоём.
Моё сердце сжимается от этого. Оттого, что мой Немцев как будто никому не нужен. Уж точно он не нужен своей матери, которая слиняла в Сочи или ещё чёрт знает куда, как только по его отцу закончилась панихида. Вспоминая их разговор с Максом, я злюсь! Да, злюсь. И обвожу глазами свод пятиметрового, сложенного из бруса потолка над своей головой.
Боже… этот дом гигантский.
Трёхэтажный.