И когда она вырастет хотя бы немного, я отдам ей все свое золото, все колечки и цепочки, все бриллианты.
- Мы не будем ее баловать.
- Ну, это вы, родители, не будете. А мне бабушке сам Бог велел. Так что не реви, если ты сейчас себе голос сорвешь, кто будет на меня ругаться, когда я скуплю для нее весь детский мир?
Оля улыбается. И я улыбаюсь вместе с ней.
- Коля знает?
Она качает головой.
- А ты скажешь ему?
И снова качает. И непонятно, что это значит – да, нет, или она снова сжимает плечи от нового приступа боли.
Когда в квартиру заходит бригада, я готова спустить всех собак на врачей за то, что те так медленно ехали. И я понимаю, что это не их вина. Что заявок много, машин мало, а из-за снегопада в городе такие пробки, что чудо, что они вообще добрались до нас.
Пока Олю перекладывают на носилки, я собираю в папку ее документы. О том, чтобы взять другие вещи, просто не подумала, и сейчас суетливо ношусь по квартире, пока не слышу голос доктора:
- Вот тут подпись поставьте.
- В смысле?! Я еду с вами.
- Не положено, - голос строгий, но глаза так и бегают, когда я протягиваю врачу красную купюру. Берет, и суетливо прячет в карман. А и хорошо, что так! Если проблему можно решить деньгами, то это не проблема, а задача. И будет чудом, если дальше нас с Олей ждут только задачи, и никаких проблем.
Но конечно, чудо не случилось. На улице снова валит снег, а дороги забиты так, что приходится включать мигалку, чтобы нас пропустили вперед. То ли от боли, то ли от страха, Оля жмется ко мне и держит за руку. Как же мне хочется успокоить ее. Я наклоняюсь над каталкой и тихо-тихо начинаю шептать Оле молитву.
Возможно, это не правильно. В последнее время я на часто бываю в церкви. И уверена, что нельзя обращаться к Богу, только когда нам плохо.
…да святится имя Твое…"
"Машина подлетает на кочке и гулко опускается вниз, отчего Оля еще сильнее прижимается к моему боку рукой. Я глажу ее мокрые от пота волосы, касаюсь холодного, будто неживого, лица, вытираю слезы. Держись, девочка, осталось совсем немного.