— Молчи, Репейка, — сказал щенку сержант и прикрикнул: — Сидеть! — так как чувствовал, что помощь ему уже не понадобится. А если Репейка и поворчит немного, что ж, это не беда.
— Курите!
На столе, на белой бумаге лежал катышек из шкварок, и сержант держал сигареты так, чтобы бродяге пришлось тянуться к ним над бумагой.
— Руки дрожат? Понимаю…
— Я уже старый человек, сами видите.
— Старый… конечно. Но не у всех стариков дрожат руки. У старого Ихароша, например, уже не дрожат… умер он ночью. Паралич сердца…
— Я не знаю, кто это…
— Доктор сказал: паралич сердца.
Приземистый лысый человек опустил руки на колени: они так дрожали, что сигарета едва не выпала из пальцев.
— Любите шкварки?
У бродяги едва шевельнулись губы:
— Ем, когда есть…
— Вот же! — Сержант пододвинул бумагу со шкварками, и его лицо стало каменно жестким, однако руку он держал так, чтобы успеть помешать, если бродяга все же потянулся бы за катышком.
— А я после так и объясню: решили покончить с собой… Берите, берите! Все быстрее, чем веревка…
На лысой голове бродяги проступили крупные, как горох, капли пота.
— … Раз и готово… Кстати, аптека в Бактахазе получила новую партию…
Лицо лысого совсем посерело. В углах рта показалась пена, он хотел встать и не мог.
— Ваш напарник раскололся, — продолжал сержант. — Хотите сделать чистосердечное признание? Аккуратнее, прожжете штаны… Да, полное чистосердечное признание, этим вы еще можете себе помочь… пожалуй, избежите самого худшего… Говорите же! Если не умолчите ни о чем, я тоже кое-что вам скажу, но это многого, очень многого стоит — жизни…
— Сержант… — выдохнул бродяга.
— Ладно, скажу: Гашпар Ихарош не умер!
Старый бродяга, громко всхлипнув, уронил голову в ладони; сержант смотрел на него, он был тронут. Потом спрятал отравленные шкварки в стол.
— Черт бы побрал вас, старый осел, — крикнул он, чтобы не расчувствоваться, — теперь-то вы плачете… Но я и слезы эти внесу в протокол… может, они смоют вам год-другой…
И затрещала пишущая машинка, как будто покатились на бумагу черные горошины двух изломанных жизней, как будто заглянула в окно вязкая безжалостная физиономия промелькнувших лет.
А за окном пылало лето; со свистом падала, скошенная пшеница; рассыпаясь, переворачивались под плугом земляные пласты, словно прикрывая опадающие минуты, готовя прошлогоднее ложе перебравшихся в колосья зерен под новую колыбель для будущего весеннего сева.