— Ничего, растянутся…
Но мужчина лишь глянул на жену, и она сочла за лучшее больше не вмешиваться.
— Снимай, сынок. Я помогу…
Сапоги никак не хотели слезать с затекших ног; едва навес не порушили, их стаскивая.
— Оботри, может, примут назад. Так. А теперь пошли.
— Вот его старые сапоги, — сказала мать.
— Не нужно!"
"Еще и сейчас, семьдесят лет спустя, легкая краска проступает у Гашпара Ихароша на лице, и он ногами ощущает теплую летнюю пыль. В руках у него два красавца-сапога с латунными подковками, портянки, и ему хочется провалиться сквозь землю со стыда.
Сапожник упирался недолго.
— А теперь дайте нам такие, чтоб, хоть с чердака прыгнул, сразу в них угодил, — сказал отец.
Вот это было освобождение! Окончательное освобождение от муторных завтрашних дней после сболтнувшегося ненароком слова и от последствий его, всегда кривых или тесных. Жестокий урок послужил началом обдуманности, и Гашпар Ихарош больше не лгал, разве только во благо.
Случилось все это давно, но во сне стало теплым и близким — и Гашпар Ихарош, видя лица, из которых уже ни одного не осталось на свете, ощущает пахнущую сеном суету, чувствует на ногах удобные новенькие сапоги: он с благодарностью берет отца за руку, и чувство мучительной радости начинает колотиться в старом его сердце.
Он видит давнишнюю их повозку и железную подножку, на которую он ступает, видит люшню и корзину на руке матери, ощущает в руке тянучку и во рту — освежающий вкус тянучки семидесятилетней давности, но при этом знает не зная, что все это только сон, и на сердце становится тяжело и печально.
Когда он проснулся, у постели сидел аптекарь.
— Заснул я…
— Вот и хорошо, дядюшка Ихарош. А я мыло принес и все необходимое. Геза-то мне строго наказал… хотя, если б я знал, сам принес бы. В этом Гезе три сержанта пропало да один сборщик налогов.
— Хороший он человек, хоть и кричит иногда. И доктор хороший…
— Да кричать-то зачем? Можно и потише хорошим человеком быть и хорошим доктором.