Репейка отвернулся от неподвижной руки, сполз на пол и тихо, очень тихо завыл.
Уже занимался на востоке рассвет, когда они вновь проходили мимо привратницкой, однако Бакоди словно испарился; впрочем, аптекарь не увидел бы его, даже сиди он на месте.
«Последний раз я плакал на похоронах отца», — вспомнил он, рукой вытирая глаза.
И они тихонько поплелись домой.
На улицах было еще безлюдно, но эхо шагов уже не отдавалось между стен, как ночью. Все изменилось и стало новым. Было грустно, и при этом появилось ощущение освобожденности, готовности к обновлению.
— Минуточку, — взглянул на него щенок, словно попросил прощения. — Ну, вот, мы можем идти.
Однако аптекарь все еще стоял. Он долго смотрел на щенка и, наконец, улыбнулся.
— Ты мне только одно скажи, Репейка, как, собственно, обстоит дело: ты меня унаследовал или я унаследовал тебя?
Последующие дни были наполнены тихой суетой, и щенком занималась только Розалия.
— Доктор прибыл… Анна приехала с мужем… Из больницы звонят…
На третий день, однако, все стихло.
Гашпар Ихарош возвратился, как и положено, домой, к жене своей, и не было нигде ни живописца, ни бочара Яноша, не было нигде тех развеселых его дружков, которые одни могли бы еще задержать его на скромном застолье жизни.
Но Репейка ничего не знал обо всем этом, как и о том, что к аптекарю приезжал по его собачью душу сержант.
— У вас он будет без дела, а у меня великим помощником станет. Здесь же только испортится или пропадет. Я охотно заплачу за него…
— Не об этом речь, — покачал головой аптекарь, — да и вы сами, если б там оказались в ту ночь… «Пусть у вас остается», — сказал старый Ихарош, и кто же может теперь это изменить… Собака останется здесь. Испортится — ну что ж, так тому и быть, убежит — что ж, значит, убежит.
— Верно, все верно, — кивал сержант, — об одном только прошу, если все-таки передумаете…
— Тогда Репейка ваш, и так же, как я его получил: бесплатно.
И об этом Репейка ничего не знал.
Он без дела слонялся по двору — крысы выходили наверх только ночью, но в темноте, среди набросанных как попало ящиков, к ним было уже не подступиться.