Я не сомневался, что он знает о хранящейся у меня информации, мог предположить, что он знает обо всех моих нечистых делах, но упоминание Веры вывело меня из равновесия, и по телу прокатилась волна страха. Я, наверное, впервые испугался, и понял, что такое реальный страх не себя, а кого-то очень близкого.
– А если я откажусь? - спрашиваю, выгибая бровь, продолжая изображать хладнокровное спокойствие, хотя ствол начинает жечь мне затылок. – Пристрелишь? – скалюсь в его сторону, а у самого по спине холодный пот выступает.
Адашев рассмеялся мне в лицо, словно я ему анекдот рассказал. Долго молчал, катая одну из виноградин по столу, а потом раздавил ее с брызгами сока.
– Ну за кого ты меня принимаешь? Я, в отличие от тебя, еще помню, что такое семья, и уважаю память твоего отца. Ты когда-то очень много для меня сделал, как и я для тебя. Я такие вещи не забываю. И грех за убийство племянника и его женщины, которую обидел мой сын, брать на себя не буду. Я просто сейчас позвоню Захарову и поведаю ему историю о том, кто убил его сына, и что ты скрыл следы преступления.
Я не находил. В этот момент я думал, насколько могу доверять Адашеву. В принципе это не угроза и не шантаж – это выход. Мой билет к Вере, в новую жизнь без оглядки на прошлое.
– Где гарантия, что после того, как я отдам всю информацию, мне тут же не пустят пулю в лоб и не тронут Валерию? Где гарантия, что вы забудете о нашем существовании?"
"– Гарантия – это твой отец, которого я уважал,и он, в отличие от тėбя, ценил нашу семью.
– Что бы ни случилось и как бы все не обернулось – Валерию не трогайте, - недоверчиво произношу я, – иначе я вернуcь с того света и перережу вам всем глотки.