А прихожу я порой поздно и не всегда трезвый. Это Ирина не одобряет, но у нее нет никакого права голоса в этом вопросе. Да что я говорю, на этот счет ни у кого нет права голоса, даже у Оксаны. «Я крокодил, крокожу и буду крокодить!» Можете все говорить мне, что я чудовище.
— Так, ну у меня все готово, — адвокат демонстративно стряхнул несуществующую пыль с распечатанных листов и сунул мне один экземпляр, а другой отдал Ирине. Суть наскоро изготовленного ходатайства была в том, что по причине нашего с Ириной примирения судебное дело против меня требуется прекратить полностью и отпустить меня восвояси не понесшим никакого справедливого наказания.
— Вы понимаете, что он должен ответить?! — прокурор попробовал в последний раз надавить на свидетеля. — Хотя бы пусть условно!
— Это вы не понимаете. Он за все уже ответил. Неизвестно еще, как бы вы поступили в такой ситуации.
— Я бы попросил! — возмутился тот.
— И не просите, — Ира покачала головой, подписала бумагу и передала ее судье.
— Какая, к черту, судьба!
— Но ведь он был действительно трезвым, — услужливо заметил мой адвокат судье. — И у него прекрасные рекомендации.
— От кого? От телевизионщиков? Да они же первые его предали позору! Вы видели ролик?"
"— Такое может случиться с любым, это правда, — вдруг сказал судья и кивнул Ирине. — А вы, девушка, впредь не будьте так жестоки. До последней минуты мучить человека. Вы хоть понимаете, что я мог не принять вашей внезапной инициативы?
— Спасибо! Спасибо! — Ирина кивала и улыбалась.
— Из-за таких, как вы, правосудие и не может исполняться в должной мере, — прокурор фыркнул и ушел, оставив Ирину наедине с ее совестью. Ирина только пожала плечами и улыбнулась. Я стоял посреди судебного зала и чувствовал, как огромная многотонная плита, бетонная, с арматурой и песком, вдруг исчезает и перестает ежесекундно давить на мою грудь. Я снова могу дышать. Я не пойду в тюрьму. Я могу дальше жить, все кончено! Я свободен. Ирина здорова.