— Ты этого хочешь?
— С чего ты взяла? — обиделся я. — Нет, не хочу, конечно!
— Помнишь, как мы познакомились? — спросила она. — Ты бегал по улице, боясь прийти домой, потому что у тебя там застряла девушка, и ты не знал, как заставить ее уйти и чтобы она при этом не закатила тебе истерики.
— Ну… и что?
— Ты уверен, что не захочешь того же самого со мной? Я могу уйти, правда! Может быть, не завтра, потому что вряд ли я смогу забеременеть так быстро, и все же я могу уйти, если ты этого захочешь. Я серьезно, Гриш!
— Ты слишком серьезна, — прошептал я и прикоснулся к ее груди.
— Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя в ловушке.
— Я не чувствую. Честно говоря, сейчас я больше чувствую себя как в печке.
— Температура еще не спала? — забеспокоилась она и приложила ладонь к моему лбу. Ладонь уже была теплой, я улыбнулся, а Ирина поняла мою уловку.
— Почему?
— Потому что это важно. Ребенок — это то, чего хочу я.
— Я тоже этого хочу.
— Ты уверен?
— Да, я уверен. Может быть, займемся его изготовлением? Я как раз вдруг почувствовал, что могу с этим справиться!
— Все шутишь? — усмехнулась она, но я больше не принимал разговоров — только страстные стоны и крики. Признаться, их не так-то просто было добиться от Ирины, с наигранной смелостью бросившейся на амбразуру, но в действительности напуганной до смерти.
— Понимаешь, это не бывает по-другому. Не должно быть. Для меня это очень важно. Если тебе хорошо — мне хорошо.
— Почему?
— Такими уж нас, мужчин, создал Бог, — пожал я плечами.
— Всех? — спросила она, и образ Петра снова на секунду встал между нами.
— Не знаю. Нормальных — точно, — зло бросил я. — В общем, никогда мне не ври в постели. Это меня унижает. Ты поняла?"
"— Поняла, — ответила она, прикусив губу. Эта часть нашего соглашения, к моему глубокому удовлетворению (и ее тоже, как я надеюсь), нами неуклонно выполнялась. Мы стали жить, как жили, за тем только исключением, что теперь мы засыпали и просыпались в одной постели, и, кажется, нам обоим это нравилось. Мне уж, во всяком случае, точно нравилось.