Она орала.
— А-а-а! Где этот чертов Лавров? Где эта скотина? — кричала моя нежная, грубая девочка.
— Тебе больно, да? — паниковал я. — Пожалуйста, пожалуйста, дай мне позвонить в «Скорую».
— Нет! — как умалишенная орала она. И вцеплялась ладонями в диванный подлокотник, оставляя на нем следы от ногтей. — Только не эти твари. Ни за что. Я их ненавижу!!!
— За что?
— Воды! Нет, не воды. Чаю! И водки! И ванну мне налей, — Ирина была неадекватна. Она то успокаивалась, то принималась суетливо топтаться по комнате, перебираясь из угла в угол.
"— У тебя что, схватки? И какая у них частота? Какая продолжительность? — я пытался вспомнить все, что нам говорили на так называемых курсах, но все, что я мог вспомнить, это пространные разговоры о том, как хорошо это — рожать дома и как плохо — рожать в роддоме. Дома и стены помогают, говорили они. Процесс рождения человека — совершенно естественный, наши бабки вообще в полях рожали, уверяли нас они. Главное — спокойствие, только спокойствие. Терпение и труд все перетрут.
— Гриша, когда я родилась, меня перепутали в роддоме.
— Что? — я поскользнулся на собственных мыслях, преимущественно панического характера, и уставился на Ирину.
— Нас с Адрианой перепутали. Ты понимаешь, у них там такой бардак. — она тяжело вздохнула и провела рукой по лбу. — Нас перепутали. На ножку надели неверные бирки, а на ручку — верные. А когда выдавали детей, посмотрели только на те бирки, которые были на ножках. Вот так-то.
— Перепутали? — я смотрел на нее с изумлением. — Я думал, такое бывает только в кино.
— Понять и простить. Не думаю, что в моем случае это возможно, — вздохнула Ирина. Я помолчал, пытаясь переварить новость. Потом встрепенулся и спросил:
— Так они — не твои родители? Степанида… как ее там?
— Степанида Ивановна? Нет, она — моя родная мать, — как ни в чем не бывало пояснила Ирина, а потом застонала снова, что прервало нашу светскую беседу.