Степанида Ивановна научилась кое-как принимать эту полнейшую отчужденность, но только до того дня, когда Адриана пришла к ней в дом и рассказала о том, что Ирина ждет ребенка. Адриана — та самая, которую она своими руками отвела к Наринэ и о которой после этого вспоминала, может, пару раз, к которой она ревновала, перед которой, как ни крути, до сих пор испытывала некое гложущее чувство вины — Адриана пришла и рассказала, что Ирина уже скоро будет рожать. Она решила, что Степаниде Ивановне и ее мужу обязательно нужно об этом знать.
"Может быть, и не стоило разделять их. Может, надо было как-то договориться и оставить все, как есть. Может быть, так и было бы лучше. Жили бы одной большой странной семьей, раз уж судьба нас свела всех вместе, переплела в этот дурацкий клубок. Может быть, было бы лучше. Может быть. Кто ж знал. Степанида Ивановна вдруг поняла, что страстно мечтает увидеть внука.
А Ирина тем временем боялась только одного, что ее заберут в роддом, а там… случится что-то еще, что-нибудь глупое и ужасное, и ее ребенка, ее Лилию, тоже перепутают, тоже повесят не те бирки, не те указатели, опечатки, помарки и кто их там знает, что там у них еще. Однако, хочешь — не хочешь, а когда рожаешь, так мало зависит от того, что ты хочешь.
Эпилог
«Скорая» финишировала первой, что и неудивительно — у них же мигалка, в конце-то концов. Но и они опоздали, и ехать куда-либо с Ириной было уже поздно. Ирина лежала в ванной, плакала от страха и тужилась. «Скорой» Ирина обрадовалась как родной. Больше ее обрадовался только я. За минуту до их пришествия я всерьез решил, что для меня настал мой личный, персональный конец света. Смотреть на то, как Иринка мучается, было просто ужасно и невыносимо.
Ирина рожала. В моей квартире, в моей ванне, именно так, как я и боялся — мы были с ней одни, мы были напуганы и потеряны — мы оба.