И я несся рядом с профессором, боясь, вдруг тот не успеет дорассказать очередную занимательную историю. Впрочем, думаю, что во времена моего детства Загребский еще не имел профессорского статуса, скорее всего, был скромным кандидатом наук, «сарафанное» радио присвоило Владилену Карловичу звание раньше, чем это сделал ВАК[4].
* * *Устроив меня в большом кожаном кресле, Владилен Карлович потер руки.
– Ну-с! И о чем станем беседовать, помнится…
Зная о манере профессора мигом углубляться в омут повествований, я несколько неприлично перебил старика:
– Уж извините за нахальство…
– Говори, Ванечка, я знаю тебя с рождения, ты хороший, воспитанный мальчик.
– Речь пойдет о вашей жене.
Загребский погрустнел.
– Евгения Ильинична, царствие ей небесное, умерла в девяносто шестом, когда с Борисом беда случилась. Ты ведь в курсе?
– Нет, – осторожно ответил я.
Владилен Карлович цокнул языком.
– Наш сын, Боря, слабый человек, легко попадающий под чужое влияние, вот он и увлекся недостойным бизнесом, начал торговать водкой.
«Все, Владя, прости меня, одному тебе теперь выживать. Уйду я к Бореньке, раньше бы отправилась, да он мне во сне явился и велел: «Дождись, мама, их наказания». Вот я и терпела. Прощай, Владя».
Загребский принял монолог жены за естественный в сложившейся ситуации истерический припадок, он постарался успокоить супругу, померил ей давление, увидел цифры 120 и 80, счел состояние здоровья Евгении Ильиничны нормальным, уложил ее в кровать и пошел в кабинет.
– Вот теперь и живу бобылем, – закончил профессор.
– Кем же вам приходится Галина Оськина? Везде пишут, что она ваша жена.